Марина Фьорато - Мадонна миндаля

Кардинал, опустившись в роскошное кресло, не сводил с этих прелюбодеев прозрачных, бледных, опасных глаз. Он, разумеется, никак не мог сочувственно отнестись к тому, чему только что стал свидетелем. Ему было ясно одно: в Божий Дом проникли ересь, безнравственность и неуважение к Господу, совершив все эти мерзкие грехи, художник и эта женщина очернили и те фрески, которые он заказал и оплатил. Теперь эти чудесные изображения померкли в его глазах. Теперь на лицах святых и ангелов ему виделось лишь отражение совершенного здесь греха. Кардинал строго посмотрел на стоявших перед ним мужчину и женщину, но сумел прочесть на их лицах лишь прежние, греховные помыслы. Впрочем, его недолгие раздумья были нарушены грохотом сапог вернувшихся в церковь стражников, и он громко приказал им, впервые за все время службы заговорив не на латыни, а на миланском диалекте, чтобы его поняли все прихожане:

— Арестуйте его!

ГЛАВА 20

СВЯТОЙ МАВРИКИЙ И СВЯТОЙ АМВРОСИЙ СРАЖАЮТСЯ

— Неужели они его арестуют? — Залитое светом очага лицо Амарии было исполнено тревоги.

— Кто? Община Павии? — усмехнулась Нонна. — Да никогда! У швейцарцев здесь друзей нет, никто по ним плакать не будет. Наемников вообще нигде не любят. Да и семьи их далеко отсюда. Так что тела их мгновенно исчезнут, и никто никогда их не найдет. Жители Павии, может, и трусоваты, зато уж следы свои заметать научились быстро и ловко. Не тревожься, все будет сделано как надо. И никто ничего не узнает. Давно уж народ недоволен тем, что швейцарцы без конца тут торчат. В общем, эта история нашим властям еще добрую службу сослужит.

Сельваджо молчал. Он сидел у огня, растирая правую руку, которая гудела, как колокол, после тех мощных ударов, которыми он прикончил троих насильников. Лишь три удара — и все оказались смертельными. Да и шпага, едва попав ему в руки, точно домой вернулась. Сельваджо привычным жестом — хоть и не знал, откуда у него взялась эта привычка, — сунул шпагу в ножны, которые на всякий случай пристегнул к поясному ремню, чтобы обезопасить себя от иных возможных стычек по дороге домой. Чуть позже он собирался непременно ее спрятать, но сейчас пока поставил в углу возле очага. В рукоять шпаги был вделан оберег в виде фигурки святого Маврикия, павшего жертвой многочисленного фиванского войска, и в свете очага казалось, что этот святой укоризненно подмигивает Сельваджо. Швейцарцы всегда носили при себе изображение святого Маврикия и верили в его покровительство. Но сегодня победу одержал святой Амвросий. Сельваджо по-прежнему казалось, что сражались именно эти святые и святой Маврикий потерпел поражение, а святой Амвросий — в свой день — сумел защитить и верующих, и эту чудесную светлую девушку, которая носит его имя. Сельваджо посмотрел на Амарию: она склонилась к огню, сидя в бабушкином кресле и тщетно пытаясь согреться. Нонна закутала дрожавшую внучку в овечьи шкуры и принесла ей чашку горячего бульона. Она была до глубины души потрясена рассказом Амарии и Сельваджо, но при этом ее настолько обрадовало решительное поведение Сельваджо, спасшего Амарию от рук грязных наемников, что ей даже жарко стало. Так что и греться у очага ей совсем не требовалось, а вот у Амарии зубы стучали, точно у продрогшей обезьянки бродячего музыканта, а руки тряслись так, что деревянная плошка с бульоном постукивала о зубы. Сельваджо с нежностью взял ее руки в свои и прижал к плошке, пытаясь согреть.

— Все хорошо, — слегка запинаясь, сказал он ей. — Их больше нет. И больше ничего плохого они тебе не сделают.

Но Амария так и не сказала вслух, чего на самом деле боится. Дело в том, что она искренне радовалась тому, как смело Сельваджо бросился на ее защиту и спас ее, но ужасно боялась того, что он, ее дорогой добрый Сельваджо, который, казалось, даже муху не обидит, должен непременно ее покинуть: ведь прежнего Сельваджо уже с ними не было.

ГЛАВА 21

КОЛОКОЛА ЦЕРКВИ САНТА-МАРИЯ-ДЕИ-МИРАКОЛИ

Как справедливо сказал Грегорио, Бернардино никогда воином не был. Если бы у него хватило времени, чтобы как следует подумать, он, возможно, усмехнулся бы, поняв, с какой иронией отнеслась к нему Судьба, ибо он снова вернулся к тому же, что и двадцать лет назад: снова ему пришлось бежать, спасаясь от одетых в ливреи охранников, после очередного покушения на женскую добродетель. Но еще ни разу в жизни Бернардино не испытывал столь мало желания смеяться над собой. Ему казалось, что он не только потерял свою любовь, но и вполне может потерять и свою свободу. А уж это в его планы совсем не входило.

Путь к церковным дверям был прегражден, и Бернардино, сам толком не зная почему, бросился к боковой дверце, ведущей на колокольню, в его убежище, стрелой взлетел по винтовой лестнице, а потом быстро, точно корабельная обезьянка, вскарабкался по веревочной лестнице на самый верх. Он хорошо знал этот путь — в темноте, среди канатов и угрожающе сладостного шелеста колоколов. Но, оказавшись в той жалкой каморке, где ночевал все последние месяцы, он не услышал никаких звуков погони.

«Они просто немного отстали, — думал он. — Все они куда толще меня, да и оружием обременены, так что карабкаться сюда им довольно затруднительно. Они, конечно же, меня отыщут, причем довольно быстро. Я попался в ловушку, как крыса».

Но вскоре Бернардино понял, что никто за ним гнаться и не собирался, поскольку у кардинала имелся куда более действенный способ заставить его спуститься. И через некоторое время художник с ужасом заметил, как натянулись канаты, как со скрежетом стали подниматься массивные колокола, словно дразня его своими языками в разверстых черных пастях. Бернардино успел заткнуть уши лишь за секунду до того, как упали эти тяжелые колокольные языки, но все равно чудовищный звук с такой силой ударил по нему, что у него даже сердце замерло в груди. Не сдержавшись, он пронзительно вскрикнул и не сумел услышать даже собственный голос. В отчаянии, поскольку сдвоенные гигантские колокола продолжали звонить, Бернардино выглянул по очереди в каждый из четырех арочных проемов на самом верху колокольни, и в каждом его встретил яростный леденящий порыв одного из четырех гулявших там ветров.[37] Он не видел, что творится внизу, — все вокруг было окутано зимним туманом, да и глаза его застилали слезы, вызванные оглушительным пением колоколов. Словно из сочувствия к плачущим глазам, нос и уши Бернардино тоже заплакали, но уже кровавыми слезами, и он понял: необходимо немедленно убираться отсюда, пока у него не лопнули барабанные перепонки и этот чудовищный звон окончательно не свел его с ума. Однако заставить себя спуститься по лестнице прямо в пасть льва он не мог и в конце концов направился к северному оконному проему, поскольку именно на севере находилось дорогое его сердцу озеро Маджоре. Перебравшись через подоконник, он бросился вниз, в звездную ночь, успев лишь увидеть, как звезды испуганно метнулись куда-то.