Кристина Додд - Рыцарь надежды

— Эдлин, Эдлин…

Они упали измученной грудой тел. Это их соединение, как и все, что они сказали друг другу, несло в себе смысл изучения друг друга, но у Эдлин не осталось ни сил, ни желания заниматься этим теперь. Все, чего ей хотелось в этот момент, — только плыть по течению, ловя отголоски упоительных судорог наслаждения.

Когда он освободил ее, она пожаловалась лишь слабым подобием стона.

— Пожалуй, я тебя совсем расплющу, — прошептал он и натянул на нее меха.

Они не могли заменить его, и она ожидала, что он вернется и согреет ее лучше всяких мехов. Но он не пришел, и Эдлин чуть приоткрыла глаза, чтобы видеть, что он делает.

Хью одевался, и очень жаль, потому что он ей больше нравился нагим.

Он заметил, что она подсматривает за ним, и, когда застегнул ремень на поясе, то опустился возле нее на колени.

— Видишь, я же говорил, что ты колдунья.

Зарывшись лицом в меха, он поцеловал ее грудь, ее пупок, ее подбородок.

— Можешь оставить две вещи из своего имущества, какие хочешь, прежде чем я сожгу остальные.

Ей казалось, что он особенно не задумывался о значении тех вещей, которые она хранила, находясь в монастыре, но она его за это и не винила.

Его голос смягчился, и он вкрадчиво сказал:

— Могу ли я что-либо еще сделать для тебя?

Откажись от своей страсти к сражениям, — мгновенно всплыло в ее мозгу, но этого она не сказала. Эдлин была слишком умна для того, чтобы даже в столь удачный момент требовать невозможного.

— Нет, разве что ты сможешь вернуть сию секунду моих сыновей из паломничества, — пробормотала она.

— Они же должны вернуться совсем скоро или я ошибаюсь? — спросил Хью. — Ничего, мы их подождем.

Поразительно, но ей раньше не приходило в голову, что Хью не будет ждать.

— Знаю, но… хочу видеть их теперь. — Она неожиданно расплакалась, как маленький ребенок, и тут же замерла в ожидании, что Хью станет над ней смеяться.

Вместо этого он подоткнул одеяла вокруг ее плеч.

— Поспи. Не думай об этом. Я обо всем позабочусь. Я еще выиграю наше сражение, миледи. В этом ты никогда не должна сомневаться, — добавил он, улыбаясь.

Спокойствие и уверенность мигом исчезли, и она запальчиво воскликнула:

— Не раньше, чем наступит тот день, когда ты станешь ценить мир так же, как ты любишь звон мечей!

— Борьба за правое дело — это достойное занятие, — спркойно продолжал настаивать он.

— Есть не один, а много способов выиграть сражение, милорд. И для этого вовсе не следует проливать столько крови. Только подожди, — она вздохнула, — и я это докажу.

— Ах! — Эдлин рылась в метке со своими вещами и наконец вытащила те две самые дорогие ей, памятные вещи. Она вытерла этими кусочками ткани лицо и вдохнула хранимый ими аромат. Потом она бережно сложила их и спрятала в уголок.

Но что-то у нее должно было все-таки остаться, хотя бы для того, чтобы прикрыть наготу. Верхней одежды, которую она нашла небрежно брошенной на скамье, явно недостаточно. Хью взял с нее слово больше ничего не оставлять из того, что лежало в мешке, но ведь он, наверное, не имел в виду, чтобы она ходила нагишом.

Сделав этот разумный вывод, она достала из мешка свое старенькое коричневое платье, которое носила каждый день в монастырском хранилище, и оделась.

Теперь она готова… к чему, собственно? Полдень давно прошел, так что она подкрепилась хлебом и элем, которые ожидали ее на столе. Покончив с едой, она постояла посреди шатра в нерешительности. Уйти или остаться? Если она выйдет, то не станут ли люди Хью усмехаться, глядя на нее, когда она пойдет по лагерю, и зубоскалить над тем, что она так поздно встала? Может быть и хуже того. Не станут ли они неодобрительно отворачиваться при ее появлении, считая, что вдова Робина недостойна быть женой их лорда?

И что она сможет объяснить в монастыре, когда туда явится? Она растянула на сундуке в прошлом роскошное подвенечное платье. Вот, пожалуйста, пятнышко на подоле. Хуже того, что скажут монахини? И что делать с зелеными травяными пятнами на белых чулках и грязью на расписных кожаных туфлях? Монахини с такой радостью одолжили ей эту одежду, движимые чувствами благотворительности. А как она станет возвращать все это в виде лохмотьев? Монахини, разумеется, станут ее поучать. Они даже могут начать сторониться ее, и поделом. Ткачество и шитье одежды занимали каждую свободную минуту дня любой женщины, а она так безрассудно испортила один из наикрасивейших предметов рукоделия во время своих полночных бесцельных прогулок по лесу.

Может быть, Хью прошлой ночью и удовлетворил свое чувство мести. Но она, чем она отплатит монахиням за нанесенный им ущерб? Она снова в тисках нищеты. У нее ничего нет.

— Миледи!

Грубоватый голос Уортона за дверным клапаном шатра заставил ее вздрогнуть. Она уже подавила в себе страх перед ним — так ей по крайней мере казалось. Но воспоминания о его угрозах в начале их знакомства все еще, оказывается, жили в ней, и, может быть, ее похищение наемниками воскресило эти воспоминания с прежней силой..

— Миледи! — Его голос прозвучал уже несколько более нетерпеливо. — Я принес кое-что из одежды для вас.

Справившись с овладевшим ею беспокойстврм, она поспешила отвести дверной клапан назад. Лагерь, открывшийся в проеме, казался опустевшим.

Уортон взглянул на ее одежду с омерзением.

— Я полагал, что милорд велел оставить из того мешка только две вещи. Именно эти?!

— Но мне же надо было во что-то одеться!

— Ну, если вам угодно называть это одеждой… — Шерстяной мешок, очень похожий на прежний, стоял у его ног, и он сунул его ей в руки. — Вот. От хозяина с наилучшими пожеланиями.

Он говорил вполне галантно, но под конец испортил все добавлением:

— Лучше всего, если вы сбросите с себя это уродливое платье и поскорее выкинете его мне через порог вместе с тем мешком, покуда хозяин не вернулся. Не то он поступит так, как я его учил. Станет держать вас голой и с дитем.

— Ты ему это сказал? — возмутилась Эд-лин.

— Это единственный способ удержать такую женщину, как вы, от неприятностей. — Отвернувшись в сторону, он пробормотал: — И часу не прошло, как поженились, так вас тут же и украли.

— Ну не по моей же вине, — бросила она ему вслед.

Он пожал плечами.

— Не мое это дело…

И он издал губами такой звук, что его можно было принять за исходивший из другого места.

— Какое глупое ребячество! — сказала она, придав своему голосу материнские нотки, но Уортон только глумливо хохотнул.

Из-за какого-то шатра выглянула голова, и она поняла, что некоторые оруженосцы в лагере все же остались. Но куда делись все рыцари?

Впрочем, неважно. Ее неясное замешательство все еще сохранялось, и она поторопилась нырнуть обратно в шатер. Стоя у стола, она вывернула на него содержимое мешка. У нее перехватило дыхание. В тусклом свете дня ткани платьев сверкали всеми цветами радуги. И Уортон лапал своими руками всю эту красоту. Ах, как восхитительно! Платья из тонких сортов шерсти. Смены белья, такие же великолепные, как та, что она испачкала в предыдущую ночь. И туфли. Туфли всех размеров.