Сьюзен Кэррол - Куртизанка

— Не сомневаюсь, герцог Монморанси — способный человек, сир. — Реми не удержался и, нахмурившись, сердито посмотрел на молодого человека, возлежавшего на кровати. — Но именно вашего присутствия ждут и гугеноты, и ваше королевство. Вы должны возвратиться домой, монсеньор.

Наварра опустил глаза, и, пока он потягивал вино, на его лице появилась привычная для него маска замкнувшегося в себе человека.

— Даже говорить со мной о возвращении в Наварру опасно, капитан. Моя теща настоятельно желает, чтобы я оставался при французском дворе.

— С каких это пор король Наварры уступает желаниям какой-то чертовой итальянской ведьмы? — Реми не сумел подавить в себе негодования.

— С тех пор, как эта ведьма продемонстрировала кто власть и силу таким способом, который ни один из нас, вероятно, не забудет. — Наварра укрепил свой дух глотком вина. — Кроме того, в моем пленении есть и хорошие стороны.

— Хорошие стороны! — воскликнул Реми.

— Французский двор не лишен приятностей. Ночные объятия красавицы делают терпимой даже посещение утренней мессы. — Наварра водил пальцем по краю бокала, избегая смотреть в глаза Реми. — Я полагаю, вы слышали. Теперь я — католик.

— Да, слышал, — мрачно ответил Реми, вспоминая, какая дикая ярость охватила его, когда он узнал, что ведьма Медичи вынудила его короля отречься от веры под угрозой отправить вслед за вассалами в царство мертвых.

На лице Наварры промелькнуло странное выражение — смесь стыда и почти свирепого вызова.

— Если честно, я искренне никогда не находил разницы в том, хочет ли человек поклоняться Богу, перебирая пяльцами святые четки или перелистывая страницы псалтыря. Согласитесь, нельзя ни убивать, ни умирать за это.

В определенном смысле Реми не мог не согласиться с Генрихом. Но он также не мог забыть всех тех мужчин и женщин, которые видели разницу и жертвовали жизнями за дело гугенотов, умирая за право молиться по своему выбору. Жители Наварры болезненно пережили резню, устроенную в Париже над их соотечественниками. И известие, что их король бросает их дело, стало для многих последним сокрушительным ударом.

Реми попытался сохранить безучастное выражение лица, но его чувства, должно быть, все-таки прорвались наружу.

— Итак, вы знали, что ваш король трус и презренный отступник, — сказал Наварра, не спуская глаз с капитана. — Я удивлен, что вы по-прежнему готовы служить мне.

— У вас не было никакого выбора, сир.

— Вас бы это не остановило. Вы никогда не поступились бы своей честью и принципами ради спасения собственной шеи.

— Мои поступки не имеют никакого значения. — Ре ми передернул плечами. — Я же не король.

— Кое-кто и меня не считает королем. — Наварра спустил ноги на пол и сел, хмуро уставившись в свой бокал. — Их много, даже в Наварре, тех, кто теперь презирает меня. Они сравнивают меня с моим отцом и говорят, что я унаследовал его слабоволие, вместо того чтобы мужеством и умом пойти в мать.

— Так докажите, что они не правы, сир, — попытался убедить короля Реми. — Бегите отсюда и займите свое законное место, возглавьте дело гугенотов.

— Ну а если они правы? Делая свой выбор и принимая иную веру, я вовсе не думал о своих подданных, ради которых был обязан остаться в живых. Мною руководила единственная мысль, что я слишком молод, чтобы умирать. Я находил жизнь невероятно приятным занятием. — Лицо Наварры чуть просветлело, когда он продолжил: — Я и сейчас еще так считаю, и сегодня, как никогда раньше. Видите ли, капитан… я влюбился.

Реми с ужасом посмотрел на короля. Ему не надо было спрашивать в кого. Он попытался отнестись к признанию Наварры с легкостью, заставив себя натянуто улыбаться.

— Вот вам крест, Ваше Величество, я с трудом могу припомнить время, когда вы кого-нибудь не любили.

— Каюсь, истинная правда, — согласился Наварра и рассмеялся, рывком поднявшись на ноги. — В отличие от вас, моего бессердечного Бича, который так никогда и не был влюблен. Клянусь, я никогда не знал ни одного мужчины, столь невосприимчивого к чарам прекрасного пола.

«Невосприимчив к чарам всех, кроме одной», — мрачно отметил про себя Реми.

— Увы и ах, боюсь, я чересчур слаб в этом отношении. — Наварра притворно вздохнул. — Лет так с четырнадцати я слишком остро почувствовал, что женщины — лучшее из созданного Богом на нашей земле. А мадемуазель Габриэль Шене, бесспорно, прекраснейшая из них всех. — Реми постарался остаться безразличным, когда имя Габриэль сорвалось с губ короля. Наварра прошел мимо него и выглянул в окно. Он смотрел в ночь, и на лице застыло мечтательное сладострастие. — Само солнце стыдится сравнения с ее золотыми локонами, очи ее напоминают мне о прозрачных голубых ручьях в родных горах. Ее нежные алые губы обещают мужчине все вообразимые удовольствия. Кожа у нее белая, как свежие сливки, и такая гладкая, что шелкам далеко до нее, а ее крепкие и налитые груди так и напрашиваются на ласку.

Реми затаил дыхание. Если бы любой другой мужчина подобным образом говорил о Габриэль, он бы приказал тому замолчать, если не хочет, чтобы ему заткнули рот силой. Но он не мог себе позволить оборвать короля. Реми оставалось только до боли в суставах сжимать кулаки и слушать дальше, храня мрачное молчание.

Безучастность капитана, видимо, возмутила Наварру. Король прервал перечисление прелестей Габриэль и бросил на Реми нетерпеливый взгляд.

— Да вы и сами видели эту даму, капитан. Не могли же вы не заметить, насколько она изящна.

Реми скрежетал зубами. Да, он заметил. Боже правый, помоги ему.

— Она прехорошенькая, в этом я с вами соглашусь, — глухо и натянуто ответил он. — Но я уверен, что здесь, при дворе, вдоволь красивых женщин. Как и дома, в Наварре.

— Да, конечно, вдоволь, и на протяжении долгого времени я не находил в Габриэль особенной исключительности. Время от времени в ней проявляется нечто такое надменное, что держит мужчин на расстоянии. Но последнее время она позволила мне преодолеть эту ее надменность, и я улавливаю в ней проблески женщины, которая горяча, страстна и ранима. Я заглядываю ей в глаза и вижу там отпечаток какого-то тайного горя, и это еще долго после ее ухода преследует меня. — Наварра прервался, криво усмехнувшись. — Ну, конечно, вам не понять, о чем я говорю, капитан.

В том-то и заключалась беда, что Реми слишком хорошо понимал своего короля.

— Мужчина, который, в конце концов, завоюет сердце Габриэль, в самом деле получит настоящее сокровище, — продолжал Наварра. — Этой женщине удается оставаться неуловимой, и этим она доводит до умопомрачения. Однако за всей ее внешней ледяной холодностью пылает внутренний огонь, страсть, которую мужчина жаждет испытать, опробовать на себе. И я бы испытал, если бы не вы, мой капитан. — Наварра, словно поддразнивая своего собеседника, взглянул на Реми уголком глаз, но в голосе его слышалась некоторая досада. — Ваше неожиданное воскрешение из мертвых оказалось немного несвоевременно. Я думал, что наконец-то убедил чудесницу разделить со мной ложе сегодня ночью.