Сергей Минцлов - Гусарский монастырь

— Сказывал Маремьян — харч не велел он давать, а жить пока что можем.

— Чего же лучше? — ответил Шилин. — Столоваться ко мне приходите. С недельку обождите — и с Богом!

— Правда… так лучше! — проговорил Агафон. — С отцом бы мне попрощаться надо…

— Раскладай чемодан, Агаша! — скомандовал Стратилат, развязывая узелок и вынимая из него свою единственную запасную пару белья. — Фраки наши еще, того гляди, помнутся: у генерал-губернатора в Москве кофей пить не в чем будет!

— А теперь айда ко мне: Мавра с обедом, поди, давно уж ждет! — сказал Шилин. — Только с нынешнего дня, други мои, — ау — не в горнице, а на кухне обедать будем!

— Еще бы нам в горнице? — воскликнул Стратилат, выходя вслед за Шилиным из своего помещения. — Разве мы Леониде Николаевне компания?!

Около полудня того же дня в гусарский «монастырь» заехало несколько знакомых, и между Возницыным и Заводчиковым затеялся спор. Николай Николаевич, только что вернувшийся из Москвы, куда ездил на несколько дней, с пафосом повествовал о Белокаменной.

Захлебываясь от удовольствия, рассказал он между прочим о только что прибывшем туда из Гамбурга знаменитом паноптикуме, посмотреть который съезжалась вся Москва. Помимо восковых фигур, изображавших разных королей и других известных персон, в нем показывалось множество древних и необычайных по своей редкости предметов. Были в их числе огромный зуб допотопного слона, разные вещи и кирпичи с надписями Вавилона, Ассирии и тому подобное.

Возницын слушал с пренебрежительным видом.

— Все это обман и жульничество! — заявил он, когда Заводчиков окончил свое повествование.

— Жульничество? — воскликнул тот. — Приехал из Гамбурга, всесветная знаменитость, имеет отовсюду медали, и вы говорите: обман?

— А вы видели медали? — спросил Возницын.

— О них напечатано в афишах, значит, они есть! — начиная кипятиться, сказал Николай Николаевич.

— Э! — Возницын махнул рукой. — Знаю я паноптикумы, видал тоже! Такую чушь и покажут и напечатают, что глаза на лоб вылезут!

— Не может этого быть! Всеми знатоками паноптикум одобрен! Я понимаю мало, но тоже скажу: прекрасное собрание! На глаз, знаете ли, видно. Чего там нет? Не то, что не соберешь, а и не выдумаешь ничего подобного!

— Сколько хотите — и соберу, и выдумаю! — отозвался Возницын.

— Выдумаете?

— Я выдумаю.

— А ну-ка, попробуйте!

— Пари, господа, держите пари! — подхватило несколько голосов.

— Извольте! — ответил Возницын и посчитал глазами присутствовавших. — Нас здесь ровно десять человек; по три бутылки на брата — это выйдет три дюжины.

— Тридцать бутылок… — поправил Заводчиков.

— Хорош! — строго возразил Возницын. — Шампанское, оно ведь летучее — газу из него одного сколько выйдет? Три дюжины шампанского угодно? И через полчаса я покажу всей госпоже публикум паноптикум не хуже московского!

— Идет! — в восторге воскликнул Заводчиков, заранее предвкушая даровую выпивку. — Ровно через полчаса — не больше, не меньше! Но, позвольте, кто же будет решать — лучше он или хуже московского?

— Господа! — обратился Возницын ко всем. — Вы все слышали описание паноптикума Николая Николаевича?

— Слышали… — отозвался хор.

— Теперь увидите мой! Вы и решите, кому платить за шампанское!

Под общий смех и одобрительные возгласы Возницын поднялся и зашагал из залы на своих ходулях.

— Придется отцу благочинному карман растрясти! — сказал Курденко.

— Кому растрястись — все единственно, сыне, — проговорил Костиц. — Абы уничтожен был зеленый змий в самом зародыше!

Он позвонил и приказал явившемуся вестовому принести три дюжины шампанского и, не раскупоривая, поставить на столе, а сам вынул часы и стал следить за движением стрелки.

Ровно через двадцать минут в дверях залы показалось шествие: впереди, важно закинув голову назад, журавлиным шагом выступал Возницын; за ним следовал его вестовой с корзинкой, наполненной разными предметами, последним был Гаврило Васильевич, несший в левой руке мешок с каким-то ворочавшимся в нем живым существом; на правом плече у него висела часть давно сгнившей лестницы, валявшейся на дворе.

Против середины большого общего стола поставили маленький, и Возницын встал за ним.

— Каспада публикум! — возгласил он, подражая выговору и жестам немцев — содержателей разных заведений. — Имей честь представить вам мой знаменитый, единственный во всем мире и в средней Америк паноптикум. Имею за него медали от короля Патагонского, королевы иерихонской и Дон Кихота Ламанчского. Одобрен учеными, особливо покойными и всеми коновалами. Один ученый застрелился из-за него от зависти, два отравились и семь с ума сошло…

Смех обежал зрителей: Возницын сразу сумел заинтересовать всех.

— Начинаю показывать! — Он нагнулся и стал рыться в корзине, стоявшей у его ног.

— Кирпич из Вавилонской башни! — выкрикнул он, подымая кусок кирпича, только что вывороченный им из фундамента дома. — С самой верхушки: был на третьем небе!

— Часть древа познания добра и зла! — Он поднял над головой под общий смех березовое полено. — Пятна на нем от слюнок Евы, которые текли, когда змий соблазнял ее!

— Вода всемирного потопа! — продолжал он, выливая на пол воду из стакана. — Плескалась об Арарат, когда к нему подъезжал Ной!

— Фиговый листок Евы до грехопадения! — Зрители увидали свежий березовый листок. — Он же после грехопадения! — Над головой Возницына показался огромный лопух.

Хохот и топанье ног прервали на несколько мгновений слова Возницына. Он ждал с планшеткой из дамского платья в руке, отысканной в куче мусора около дома.

— Ус кита, проглотившего Иону! — все так же невозмутимо серьезно произнес он, как только все угомонились. — Сам кит сдох, усы завещал нашему паноптикуму. Документы о том хранятся у римского папы!

— Плешь Ноя в натуральную величину! — Он неожиданно ухватил стоявшего сбоку и ухмылявшегося Гаврилу Васильевича, подтащил к себе и нагнул ему голову так, что лысина его предстала перед публикой во всей красе.

— Часть лестницы, которую Иаков видел во сне! Остальная сгрызена паломниками для избавления от зубной боли! — Возницын водрузил на столике обломок с двумя ступеньками. — На нижней ступеньке стоял ангел, на верхней два архангела. Трубы лежали на третьей, но Илья-пророк захватил ее с собой на небо: дерево в пустыне дорого.

— Частицы жены Лота! — он широкой струйкой пустил белую соль из сжатого кулака, затем поднял над головой огромный, потемневший коренной зуб лошади.

— Зуб Ксантиппы, который она имела против Сократа!

Публика уже не хохотала, а ревела, катаясь на стульях; Возницын кричал в свою очередь.