Элизабет Торнтон - Опасная близость

– Если вы действительно понимаете меня, Роберт, то должны знать, что я прислушиваюсь только к голосу разума, а не сердца.

Карета остановилась перед домом Эми. Прежде чем он успел остановить ее, она вышла.

– Прощайте, Роберт, – только и сказала она, и он знал, что она простилась с ним навсегда.

18

Катрин стояла на галерее и смотрела на гостей, заполнивших Большой зал. Прием в ее честь был в полном разгаре; казалось, все уважаемые люди графства собрались здесь, чтобы засвидетельствовать свое почтение графу и его супруге. Рядом стоял Тристам и без умолку болтал о лошадях.

Она поискала взглядом Маркуса. Вот танцоры расступились, и Катрин увидела его танцующим с красивой женщиной в облегающем платье из парчи, расшитом золотыми и серебряными нитями. Он танцевал с ней уже второй танец.

– Тристам, – спросила она, перебив его на полуслове, – кто та женщина, с которой танцует Маркус?

Он посмотрел вниз на танцующих и обернулся к ней. В глазах его плясали веселые искорки.

– Это миссис Элизабет Праудфут. – Увидев, что имя не произвело на Катрин никакого впечатления, он сделал разочарованную мину, а искорки в его глазах погасли.

Что-то заподозрив, она, прищурясь, посмотрела на него.

– А кто такая эта Элизабет Праудфут?

– Женщина, когда-то отвергшая Маркуса, – пожал он плечами. – Я думал, все об этом знают.

– О! – вырвалось у нее, и она поспешно отвернулась, чтобы скрыть замешательство.

– Это давняя история, – быстро проговорил Тристам. – Маркусу было примерно столько же, сколько мне сейчас. Они были помолвлены, но Элизабет отказала ему, когда подвернулась лучшая партия.

– Лучшая? – Катрин не могла представить себе партии лучшей, чем Маркус.

– Герцог, – сказал Тристам и тут же пожалел, что снова дал волю своему языку. – Но ей не удалось выйти за него. Герцога, который был преклонного возраста, перед самой свадьбой хватил удар. Кончилось тем, что она вышла за одного из наших соседей.

– Покажите мне ее мужа, – попросила Катрин, разглядывая гостей.

– О, старый Праудфут давно умер. Не глядите на меня так, Катрин. Если Маркус кого и презирает, так это женщин, подобных Элизабет. Я слышал, как он называл ее корыстной… м-м… ведьмой.

Катрин засмеялась, но тут же посерьезнела, вспомнив, что с того случая в замковой башне дала себе слово никому не доверять. И вот она опять ведет себя как наивная девчонка, все принимает за чистую монету.

Она искоса посмотрела на Тристама. Нет, невозможно представить, что он способен на злодейский поступок. И то же можно сказать о любом человеке в Ротеме. Это просто невозможно: она не знает, что делать, какое решение принять. Она накличет на себя беду.

Увидев, что Тристам с удивлением смотрит на нее, Катрин поспешно сказала:

– Я и не предполагала, что столько народу придет пожелать нам счастья.

– Да, безусловно, такое собрание делает честь Маркусу, – согласился Тристам. – Последний раз я видел подобное стечение народа только на его совершеннолетии. Я тогда был совсем мальчишкой, но прекрасно все помню.

– Но разве с тех пор балы не устраивались? – поразилась Катрин.

Тристам помолчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, вы знаете эту историю с моей матерью. Если бы не Маркус, половина гостей нашла бы удобный предлог, чтобы отказаться от приглашения. Но это неважно, – добавил он решительно, – маме не слишком-то нужно их общество.

Катрин нашла глазами вдовствующую графиню и не удержалась, чтобы не заметить:

– Но у нее счастливый вид.

Тристам проследил за взглядом Катрин и увидел мать, танцевавшую с Пенном.

– О, это потому, что Пени ведет себя сегодня наилучшим образом, а Саманта произвела впечатление на местных кавалеров.

Танец кончился, и вскоре она увидела Маркуса, который поднимался на галерею, направляясь к ней. Он шел, не сводя с нее глаз, и сердце у нее взволнованно забилось.

– Следующий танец – вальс, – сказал он, остановившись перед ней. – Я хочу танцевать со своей женой.

Она протянула ему затянутую в перчатку руку, но даже сквозь перчатку почувствовала тепло его руки, а если это ей только показалось, если это была лишь ее фантазия, то фантазия очень уж убедительная. Настолько, что стало трудно дышать.

Волнение ее еще больше усилилось, когда они остановились в центре зала и Маркус обнял ее талию, ожидая, когда грянет музыка. Катрин слышала, как бьется его сердце у ее груди, чувствовала его теплое дыхание на своей щеке. Он смотрел на нее серьезным, напряженным взглядом, и ее охватила дрожь. Она помнила этот взгляд.

Тогда они о чем-то беседовали в ее келье в монастыре, и вдруг оба замолчали, внезапно потеряв нить разговора. Глаза их встретились, и его взгляд был такой же напряженный, как сейчас, а у нее внезапно пересохло во рту. Катрин знала, о чем он думает, потому что сама думала о том же. Ей хотелось очутиться в его объятиях, отдаться ему.

Она судорожно глотнула, силясь сбросить с себя это наваждение, но ничего не получалось. Как ни гнала она от себя то, что внезапно ей открылось, все ; было напрасно. Она влюблена в него. Потому-то и ревновала к Элизабет Праудфут. Потому-то все ее донесения майору Карузерсу не содержали ничего существенного. Потому-то иногда по утрам она чувствует себя такой несчастной и одинокой. Она любит Маркуса.

Грянул оркестр, и они закружились в танце. Маркус крепко, слишком крепко прижимал ее к себе.

Она чувствовала, что беззащитна перед его объятиями, перед звуками музыки, и с упоением отдалась властной силе, влекущей и кружащей ее в центре зала. Им казалось, что зал опустел и они остались одни. Даже музыка слышалась словно издалека. Катрин ничего не видела вокруг, только высокого темноволосого мужчину, глаза которого горели любовью.

Вальс кончился, и он наконец отпустил ее. Она не сразу пришла в себя. Впервые за весь вечер Маркус улыбался, и она была счастлива этому.

– Нам надо поговорить. Ты ведь знаешь это сама, правда? Я приду к тебе, когда бал кончится.

Не успела она опомниться и ответить что-то, Маркус передал ее другому кавалеру.

Остаток вечера прошел как во сне. Она безотчетно продолжала играть роль Каталины, но была в полном смятении. Опять она влюбилась в Маркуса, и это испугало ее.

К тому времени, как разъехались последние гости, она уже пребывала в панике и думала только об одном: надо побороть в себе всякое чувство к Маркусу.

Когда он вошел к ней, она отказалась разговаривать, сославшись на головную боль. Внимательно посмотрев на нее, Маркус хлопнул дверью и отправился к себе.

Она позволила служанке переодеть ее на ночь, но, как только осталась одна, встала, накинула на плечи теплый халат и принялась расхаживать по комнате, чтобы успокоиться.