Ольга Клюкина - Сапфо, или Песни Розового берега

— А подарки не надо заслуживать, иначе они из дара превращаются в плату, — сказал Леонид. — Но если тебе неловко принимать мой подарок одной, то пусть каждый из присутствующих тоже выберет себе камень, который придется по душе, и потом вспоминает обо мне, когда я снова покину эти берега. И еще — ведь должен же я как-то отблагодарить всех за то удовольствие, которое мне доставило сегодня ваше общество…

— Я всегда говорил, что если человек — потомственный аристократ, то его благородное происхождение будет заметно, даже если он десять лет проживет в шалаше среди дикарей, — удовлетворенно заметил Алкей, выбирая большой темный камень, который показался ему наиболее подходящим для превосходного мужского перстня.

Фаон, напротив, выбрал себе самый что ни на есть прозрачный янтарик и тут же принялся смотреть сквозь него на свет, сощуривая свои лучистые глаза и радостно улыбаясь.

Эпифокл выбрал камешек, который по форме немного напоминал сердечко, намереваясь при случае иллюстрировать на его примере свою мысль о связанности формы и содержания.

После подарков Леонида все пришли в веселое, взбудораженное настроение, и к тому же дождь закончился, и из-за туч робко блеснуло солнце.

— Кажется, мы напрасно засиделись дома! Пойдемте гулять! — воскликнул Алкей, надевая на голову свой венок, наготове лежавший на столе. — Дождь прошел, пойдемте! Я покажу вам поляну, где мы будем проводить вторые «фаонии» — там уже следует кое-что заранее приготовить для праздника. И потом — вдруг мы по дороге встретим Сапфо? Я не могу не видеть ее так долго, а все вместе мы наверняка уговорим ее пойти на прогулку вместе с нами!

Девушки с готовностью вскочили с мест, а у Фаона в руках тут же откуда-то появился мяч, набитый конским волосом, который юноша принялся ловко подбрасывать в воздух.

Зато Эпифокл нежно погладил свой живот и сказал, что «мешок с фигами» требует, чтобы его на некоторое время все оставили в покое и желательно уложили в горизонтальное положение.

Филистина тоже не тронулась с места, когда веселая, шумная, что-то напевающая по пути молодая компания исчезла за дверью, убегая на улицу.

Помедлив, Леонид тоже остался и присел рядом с Филистиной, которая вопросительно подняла на него глаза.

— Мне кажется, ты до сих пор обижаешься на меня, — проговорил Леонид.

— За что? Нет, нисколько…

— За то, что я так неловко ошибся, приняв ваше высокое общество за дом… женщин легкого поведения, — уточнил Леонид, который привык без жалости относиться к себе хоть на море, хоть на суше. — Но я действительно не встречал нигде раньше таких умных и по-настоящему образованных женщин, как здесь, на Лесбосе…

— Ах, на Лесбосе ты тоже лишь в одном месте — здесь можешь встретить женщин, где мы чувствуем себя более-менее свободно, — с досадой ответила Филистина. — И я не могу на тебя обижаться, потому что на самом деле в отношении меня ты оказался прав.

— Прав?

— Иногда наступают моменты, когда понимаешь, что на самом деле это тоже вовсе не свобода, а одна видимость, — медленно проговорила Филистина. — Вот как, например, теперь у меня…

— Но — почему? — яростно вскричал Леонид. — Тебя кто-то обижает, притесняет? Тебя, такую…

Он не смог продолжить своей мысли, потому что не умел говорить красивых слов, и только сделал в воздухе неопределенный жест рукой.

— Какую — такую? — посмотрела на него в упор Филистина, и Леонид с удивлением заметил в ее глазах слезы. — Какую? Да, я живу в самом центре столицы, в роскошном доме, его обслуживает множество рабов, но я не могу взять к себе в дом ребенка, к которому отношусь как к своему собственному сыну. Разве это можно назвать свободой?

— Но — почему? — изумился Леонид.

Филистина разговаривала с малознакомым так откровенно, хлестко, словно хотела его, а еще больше саму себя обидеть и сделать так, чтобы на нее никто не смотрел обожающими глазами, никто и никогда…

— Хоть я и не женщина легкого поведения, как ты тут заметил, но все равно живу на постоянном содержании одного очень богатого купца, Митридата. Да, потому что я привыкла жить в роскоши и, как справедливо говорил сегодня Алкей, вовсе не хочу превращаться в тупое, невежественное существо, как те, кто вынужден изо дня в день бороться с нищетой, — сказала Филистина, даже не стараясь вытирать слез, катившихся по ее щекам. — Мой покровитель Митридат — не злой человек, к тому же почти все время он плавает где-то по своим торговым делам и позволяет мне жить так, как я хочу: посещать школу Сапфо, выезжать сюда на лето за город и многое, многое… Скорее всего, Митридат меня по-своему любит, и даже балует. Но он ни за что не разрешит, чтобы я привела в дом мальчика, которого считаю своим ребенком…

— Но — почему? — снова коротко, но настойчиво спросил Леонид.

— Да как ты не поймешь — потому что Фаон вырос! — в отчаянии воскликнула Филистина. — Я не сделала этого раньше, а теперь Фаон, мой сын, да, мой единственный сын, стал красивым юношей, с которого не сводят глаз как женщины, так и мужчины. Нет, мой друг не потерпит из ревности, чтобы Фаон поселился в его доме, и теперь мой сын должен навсегда, навсегда от меня уехать. И я сама во всем виновата — мне нужно было об этом подумать раньше, когда Фаончик был еще маленьким, но я не виновата, что время летит так быстро и незаметно. Клянусь Зевсом, я просто не заметила, что уже прошло столько лет!

Филистина все еще продолжала плакать, а Леонид вдруг почувствовал, что у него словно камень упал с плеч, и, напротив, широко улыбнулся.

Оказывается, Филистина относилась к тому юному красавчику, который забавлялся с поэтом игрой в коттаб, как к своему сыну!

Просто как к сыночку, и никак иначе!

Леонид мог бы сейчас запросто от радости обнять Филистину и крепко сжать ее в своих ручищах, если бы имел на подобную вольность хотя бы маленькое право.

Но эта женщина казалась ему хрупкой и недосягаемой, как самое редкое сокровище, или бесценное произведение искусства, которое он когда-либо мог видеть в своей жизни.

— Нет, не нужно так отчаиваться, — только и нашелся что сказать Леонид. — Не нужно. Я тебе помогу. Уверяю тебя, что вместе мы что-нибудь придумаем.

— Ты? Поможешь? — спросила Филистина, изумленно глядя на Леонида сквозь слезы.

Но вдруг ей показалось, что огненно-рыжий и, по всей видимости, очень сильный человек, которому, в прямом смысле слова, «любое море по колено», нарочно послан ей всемогущими богами, чтобы действительно как-то помочь в создавшейся ситуации.

Филистина даже почти что забыла о том, что Леонид с первой же минуты своего появления в дверях вызвал у нее сильнейшую неприязнь и почти что безотчетный страх.