Эммуска Орчи - Неуловимый Сапожок

– Он вам откажет, месье.

– Увидим.

Он слегка тронул рукой стоявший на столе колокольчик, и через несколько мгновений в комнате появился солдат, приведший Маргариту сюда. Свидание было окончено. Оно выполнило свою задачу. Теперь Маргарита окончательно знала, что ей больше надеяться не на что, теперь нечего даже и думать о возможности спастись самой или спасти любимого человека. О сделке, предложенной Шовеленом, она предпочла бы и вовсе забыть, гордость ей не позволила даже расспрашивать далее.

Он встал и низко ей поклонился, когда она направилась к двери. Вокруг нее сомкнулся все тот же небольшой отряд и проводил ее обратно в тюремную камеру.

ГЛАВА XXIV

КОЛЛЕГИ

Едва лишь за Маргаритой захлопнулась дверь, как до слуха Шовелена донеслись какие-то покашливания, позевывания и ругательства.

Свет от высоко мерцавших свечей не достигал углов комнаты, и теперь от одного из них отделилось нечто темное и направилось к столу, за которым продолжал сидеть…

– Ну что, ушла эта чертова аристократка? – раздался вдруг грубый голос, и дюжее тело, одетое в просторный плащ и забрызганные грязью ботфорты и бриджи, появилось в небольшом освещенном пространстве.

– Да, – коротко сказал Шовелен.

– Проклятье, как долго болтали вы с этой шлюхой, – злобно прохрипело возникшее существо. – Еще бы минут пять, и я бы сам принялся за дело.

– В соответствии с данной вам властью, это не входит в вашу компетенцию, гражданин Колло, – спокойно ответил Шовелен.

Колло д'Эрбуа медленно прошел дальше и плюхнулся огромным телом в кресло, только что освобожденное Маргаритой. Его тяжелое квадратное лицо выражало всю накопленную им за последние сутки усталость от бешеной гонки то верхом, то на рыночных колымагах. И настроение у него было соответственное, поэтому после холодных реплик Шовелена он взглянул на него со злостью цепного пса.

– Вы только теряли время с этой женщиной, – рявкнул он, ударив тяжелым кулаком по столу. – А все эти принятые вами меры далеко не так хороши, как вам кажется, гражданин Шовелен.

– Как мне кажется, они в основном придуманы вами и вами же приняты, гражданин Колло, – спокойно ответил тот.

– Я лишь добавил немного силы и решительности в ваши жиденькие идеи, гражданин, – прорычал Колло. – Я бы вам посоветовал прежде всего, при первой же возможности вышибить у этой интриганки мозги.

– Вы совершенно не думаете о том, что подобные волевые решения полностью лишают нас шансов схватить Сапожка Принцессы, – сухо заметил Шовелен, с безразличием поведя плечами. – Как только его жена умрет, у проклятого англичанина сразу же пропадет всякая охота совать голову в приготовленную ему петлю.

– Это вы так считаете, гражданин. А я предлагаю вам самые надежные меры, чтобы женщина не сбежала, и я бы хотел, чтобы вы это поняли.

– Вы можете не беспокоиться, гражданин Колло, эта женщина теперь даже не попытается убежать.

– Ну, а если попробует… – продолжал Колло д'Эрбуа и разразился потоком самых непристойных ругательств.

– Я думаю, она прекрасно понимает, что мы способны осуществить любую угрозу.

– Угрозу?.. О, это не просто угроза, гражданин… Разрази меня гром! Если эта баба сбежит, клянусь всеми чертями, я сам встану за гильотину и собственноручно поотрубаю головы всем здоровым мужчинам и женщинам Булони.

Лицо его при этих словах исказилось таким выражением нечеловеческой жестокости, таким стремлением убивать, такой жаждой крови, что Шовелен инстинктивно отшатнулся от своего коллеги. Впрочем, ничего удивительного нет в том, что, будучи благородного происхождения, прекрасного воспитания, именовавшийся некогда «господин маркиз де Шовелен», он вынужден был на протяжении всей своей карьеры страдать в этой грубой и оскорбительной для его нежных и тонких чувств среде революционеров, с которыми связал однажды свою судьбу. Просто-напросто отказаться от своей, уже ставшей второй натурой, привычки к изысканности и утонченности, чтобы чувствовать себя легко и естественно в обществе людей, подобных Колло д'Эрбуа или Марату в былые дни, он не мог. Все они уже давным-давно стали просто грубыми животными, более злобными, чем любой дикий зверь, более жестокими, чем самый кровожадный хищник.

И в это мгновение было совершенно бессмысленно даже пытаться убедить Колло, что обнародованная в Булони прокламация – всего-навсего пустая угроза и… но Шовелену достаточно было только увидеть лицо коллеги, чтобы он ясно понял это. И он не стал говорить о том, что Маргарита в этом случае даже не сделает попытки бежать, а сэр Перси ни о чем другом думать не сможет, как только о ее спасении, в результате чего… впрочем, далее этого Шовелен не двинулся. Он вдруг понял, если наиблагороднейший джентльмен на деле не окажется столь высокоблагородным, а Маргарита Блейкни оставит свои принципы безукоризненной нравственности без внимания, короче говоря, если Сапожок Принцессы, несмотря ни на что, все-таки умудрится выцарапать жену из объятий террористов, Колло д'Эрбуа действительно полностью осуществит жесточайшую акцию. И если во время бойни, этого истребления всех здоровых тружеников Булони, рука дряхлого палача устанет, то этот ненасытный кровопийца сам встанет за гильотину с тем же восторгом, с каким он однажды отдал приказание солдатам исхлестать кнутом сто тридцать восемь обнаженных женщин, прежде чем утопить их в реке.

Немного силы и решительности! О! У гражданина Колло д'Эрбуа всего этого в избытке! Разве не он вместе с Каррьером приказали тогда в Аррасе всем матерям стоять и смотреть, как гильотинируют их детей? И еще там был Менэ, товарищ Колло, который однажды, когда в Бедуэне таинственно исчез ночью трехцветный флаг, сжег всю деревушку до последней лачуги и гильотинировал около трехсот пятидесяти жителей, всех до единого.

Шовелен прекрасно знал все это. Более того! Он сам являлся членом так называемого правительства, поощрявшего бойни и дававшего неограниченную власть людям вроде Колло, Менэ и Каррьера. Он был заодно с ними во всех республиканских идеях, так же, как и они, верил в возможность очищения Франции при помощи гильотины, однако он продумывал и выполнял все свои самые кровожадные планы чистыми руками и в безукоризненно сшитом костюме.

И теперь, когда Колло д'Эрбуа развалился перед ним в кресле, вытянув забрызганные дорожной грязью ноги, в белье сомнительной чистоты, торчавшем на запястьях и шее, провонявшем табаком, дешевым вином и мочой, его – утонченнейшего человека, поддерживавшего некогда приятельские отношения со щеголями Лондона и Брайтона, – передернуло от этой невольной близости.