Джиллиан Брэдшоу - Наследник Клеопатры

Цезариону стало немного не по себе. Если все, что рассказал египтянин, правда, понятно, почему Аристодем так разозлился и почему Ани беспокоится по этому поводу. Новая сделка не принесет тех доходов, которые упустил купец. Аристодем наверняка беснуется, жалея о том, что позволил Ани поехать в Беренику.

– А ты все-таки прав, – с присущим ему оптимизмом продолжил Ани. – У лодки должно быть имя, ведь теперь она превратилась в настоящее торговое судно. Подскажи какое-нибудь хорошее название для торгового корабля на греческом, чтобы оно было для нас добрым знаком.

Цезарион окинул взглядом побитую, грязную посудину.

– Как насчет «Сотерии»? – предложил он.

В самом этом названии сквозил сарказм: «Спасение» – величественное божественное имя – давали торговым кораблям и военным судам. Тем не менее Ани, казалось, был доволен.

– Здорово! Ведь называют же бога Сераписа и великую мать Изиду спасителями. И ваших греческих Диоскуров тоже зовут спасителями. Верно? К тому же они покровители мореплавателей и купцов. Это же в их честь у вас в Александрии празднуется Сотерия?

– Нет, в честь первого Птолемея и его жены, – поправил его Цезарион, вдруг ощутив тяжесть на душе. Предложив это название, он хотел высмеять притязания Ани, а на деле все обернулось насмешкой над ним самим. – В Александрии их называют богами-спасителями.

Птолемей Сотер, сын Лага, основал прославленную династию, от которой остался лишь жалкий представитель, который плыл сейчас на этом дырявом корыте.

– Тем лучше! – воскликнул Ани. – Жену первого царя звали Береникой, правда? В ее честь назван порт! Это говорит, куда мы направляемся! А еще лучше, что это слово как бы подразумевает безопасность. «Сотерия»! Хм. Здорово придумано!

Египтянин хлопнул рукой по борту и зашагал к носовой части лодки, туда, где горел вечерний костер, отбрасывая оранжевые, блики на тихую речную гладь.

– Арион предложил название для лодки, – радостно сообщил Ани всей семье. – Вы не против, чтобы назвать ее «Сотерия»?

«Сотерия» отправилась в плавание на рассвете. Ани вытянул один кол, к которому лодка была привязана в носовой части, а Эзана – другой, со стороны кормы, после чего Аполлоний вывел судно на середину реки, где начиналось сильное течение. Серапион с радостными криками носился по палубе, а затем подбежал к промокшему насквозь отцу, который перелез через борт лодки, и крепко обнял его.

Весь день они плыли вниз по течению; гребцам едва ли приходилось налегать на весла – только для того, чтобы кормчий мог управлять судном. Все оказалось еще более убогим и жалким, чем думал Цезарион. К тому же было очень тесно. Пройтись по палубе, нe рискуя наткнуться на гребцов, сидящих на веслах, или не наступить на тех, кто в этот момент отдыхал, было невозможно. Только присядешь – и люди тут же начинают сновать вокруг тебя, особенно дети, которые целый день носились взад-вперед по палубе. Ни о каком уединении не могло быть и речи. Египтяне, ничуть не смущаясь, мочились прямо за борт; причем мужчины соревновались, кто дальше, и скабрезно шутили по поводу причиндалов своего соседа. Испражнялись прямо с кормы. Женщины вели себя скромнее. Они прятались за ширму, но последовать их примеру значило превратиться во всеобщее посмешище.

Большинству египтян молодой грек не понравился. Из уважения к Ани никто не осмеливался открыто оскорблять Цезариона, и люди лишь угрюмо смотрели на него исподлобья. Они относились к нему так, будто он был нечист, – но не тайно, как это было в условиях дворцовой жизни, а вполне открыто и враждебно. Они сплевывали, случись юноше задеть их, и мыли все, к чему он прикасался. Ани вел себя совсем по-другому, и Тиатрес, естественно, последовала примеру мужа. Все остальные – и наемные работники, и рабы – испытывали к нему неприязнь. Этого, конечно, нельзя было сказать о детях, которым было все равно, по Мелантэ, смотревшей на Ариона с искренней жалостью.

Аполлоний, будучи еще одним греком среди египтян, мог бы, по идее, проявить больше сочувствия, но именно он оказался самым задиристым из всех обидчиков. Цезарион понимал, в чем тут дело, и мог лишь продемонстрировать свое презрение к нему, но не более того. Как только они выехали из Береники, Аполлоний с присущей ему бесцеремонностью попытался заигрывать с Цезарионом, но юноша с отвращением отверг его домогательства. Аполлоний решил, что этот молодой грек, собственно, ему и не нужен, а проклятая болезнь окончательно сделала Цезариона омерзительным в его глазах. И теперь моряк старался настроить подобным образом всех остальных.

Иногда Цезарион воображал, каким наказаниям подвергла бы его Клеопатра, но эти фантазии не приносили особого утешения. Царица в плену, все ее приверженцы отступились или погибли, и теперь уже ни она, ни он сам никогда не вернут былое могущество.

Когда наступила ночь, они встали на якорь в тихом месте у берега. Москиты мешали спать. Постель Цезариона находилась рядом с циновкой, на которой спал Аполлоний, который старался отодвинуться от него. Под килем шумно журчала вода. Египтяне, спавшие на палубе, громко храпели.

Утром, пока еще никто не проснулся, Цезарион сошел с лодки и побрел по берегу, подальше от вони и шума. Оказавшись в роще финиковых пальм, он ненадолго присел у колодца. В кронах деревьев щебетали птицы, где-то неподалеку слышалось мычание коров. Неожиданно Цезариону в голову пришла мысль о том, чтобы бросить все и остаться здесь, а «Сотерия» пусть плывет себе дальше без него.

Но вспомнив, что он слишком многим обязан Ани, Цезарион тяжело вздохнул и поплелся назад, к лодке.

До реки оставалось еще минут десять ходьбы, когда он встретил Мелантэ. Она куда-то спешила, подобрав подол своей юбки. У нее были очень красивые ноги.

Увидев его, девушка остановилась и, смутившись, опустила юбку.

– Ой! – радостно воскликнула она. – Вот ты где. Мы уже отправляемся. Почему ты ушел?

– Чтобы побыть одному, – процедил сквозь зубы Цезарион.

Юноша хотел было горделиво пройти мимо нее, но она бросилась к нему, как будто он нуждался в помощи.

– Тебе не следует уходить одному, – покровительственным тоном заявила Мелантэ. – Ты можешь упасть.

– Ты тоже, – огрызнулся он.

– Но я же не больна!

– Ты можешь поскользнуться или споткнуться обо что-то. Это более вероятная причина для падения, чем приступ. Даже для меня. Если тебя это не беспокоит, то почему ты так волнуешься по поводу моих приступов?

– Мне показалось, что ты не очень хорошо себя чувствуешь. Я начала переживать.

– В этом нет никакой нужды, уверяю тебя, – голос Цезариона прозвучал надменно и холодно.

Они шли к лодке в полном молчании, пока Мелантэ не решилась наконец сказать: