Эльза Вернер - Мираж

— Место вашего изгнания не так уж плохо, — с улыбкой возразил Зоннек. — Весна наконец установилась, хоть и запоздала немножко, а окрестности удивительно хороши; перед вами величественная панорама Альп.

— Но нет людей, нет жизни, движения, а мне это нужно.

— Неужели? Прежде вы, наоборот, любили уединение и искали его.

— Прежде, прежде! — нетерпеливо перебила Зинаида. — Теперь все иначе. Теперь я не выношу одиночества, а врачи осуждают меня на него. Только поэтому они не пустили меня в Париж. Спокойствие! Спокойствие! В этом вся их мудрость. Отвратительное слово! Мне стоит услышать его, чтобы заболеть!

Она вскочила и тревожно забегала по комнате. Только теперь Зоннек заметил, какой у нее больной вид. Он помнил ее совсем другой.

— Вы уже три года не были в Каире, — снова заговорил он. Я узнал это, когда был там проездом в Европу. Ваш дом стоял запертый, пустой.

— Пустой! — повторила она с горечью. — Он опустел для меня с тех пор, как умер отец, и был бы пустым, даже если бы я жила в нем. Я не люблю больше Каира; я чувствую себя в нем чужой. А нашу дачу на Ниле я продала. Я не хочу даже вспоминать о ней!

— О Луксоре, с которым связаны лучшие воспоминания вашего детства и молодости?

— И где было положено начало моему несчастью! Я ненавижу Луксор!

Она выкрикнула эти слова с дикой энергией.

Лотарь молчал. Он знал, что в Луксоре она обручилась с Марвудом, и знал день, когда это случилось. Зинаида вдруг остановилась и мрачно посмотрела на него.

— К чему это деликатное молчание? Ведь вы все знаете, отец потом отводил с вами душу. Бедный! Он горько упрекал себя за то, что желал этого брака, но он не принуждал меня, даже не уговаривал; я сама, по собственной воле, решилась на это. Вся вина на мне.

— Я знаю, что ваш брак был не из счастливых, — сказал Зоннек вполголоса.

Молодая женщина резко, саркастически засмеялась.

— Как осторожно вы выражаетесь! Да, он, действительно, был не из счастливых, теперь это не составляет тайны для света. Я не любила Марвуда и ни на минуту не обманывала себя относительно этого, когда отдавала ему руку; но я думала, что он меня любит, потому что он так настойчиво добивался моей руки, и ни моя холодность, ни даже неприязнь не могли оттолкнуть его. Но в первые же недели замужества я поняла, что это было с его стороны только тщеславием, упрямством, заставлявшим его стремиться именно к тому, в чем ему отказывали. Этот вялый, холодный человек вообще не способен любить, а я была прикована к нему и должна была всю жизнь влачить эту цепь, ставшую моим несчастьем, моим проклятием!

— Зинаида, эти воспоминания волнуют вас, — остановил ее Лотарь, желая успокоить ее. — Оставим их, по крайней мере, хоть на первые часы свидания.

— Нет, нет, — бурно перебила она, — мне необходимо наконец высказаться! Меня ведь окружают только слуги и чужие люди. Как мог мой отец допустить, чтобы Марвуд увез меня в Англию? Ведь он знал, что это за страна. Мне изображали ее в самых радужных красках, но когда я в первый раз ступила на ее берег в морозный, туманный день, меня насквозь пронизало холодом. Я, уроженка солнечного юга, должна была дышать холодом и туманом! Я, привыкшая к большому обществу и свободе в доме отца, должна была вести жизнь, исключающую все, что не принадлежит к высшей английской аристократии, потому что в этом отношении мой супруг необыкновенно консервативен! Вечно одна и та же смертельно скучная вереница охот и обедов в деревне, раутов и балов в городе! Люди вокруг — марионетки, оградившие себя китайской стеной смешных предрассудков, и ни шага без надзора, ни вздоха свободного! Я задыхалась в этой обстановке! — Зинаида прижала руки к груди, как будто и теперь еще чувствовала удушье, и с возрастающим возбуждением продолжала: — Пока был жив отец, я не хотела доводить дело до разрыва; он и без того страдал, видя внутренний разлад между нами; я ради него старалась, чтобы обо мне не сплетничали и не втаптывали меня в грязь. Но когда он умер, когда я лишилась этого прибежища, у меня не хватило больше сил терпеть, я разорвала цепи и вернула себе свободу! Впрочем, свобода дорого обошлась мне; она стоила мне веры в Бога, в людей, в себя самое! У меня нет больше ничего на свете!

Судорожные рыдания без слез почти заглушили последние слова. Молодая женщина бросилась в кресло и уткнулась лицом в его подушки. Зоннек подошел к ней и, тихо положив руку ей на плечо, сказал глубоко серьезным голосом:

— Не говорите так, Зинаида! Ведь вы — мать.

— Мать, у которой отняли ребенка! — воскликнула она, сверкнув глазами. — Я ведь должна была расстаться с моим Перси! Марвуд, конечно, предъявил свои права на сына и наследника, а между тем это мое дитя, в его жилах течет моя кровь! Посмотрите сами, на кого он похож, на отца или на меня?

Она указала на акварельный портрет, занимавший почетное место на письменном столе и изображавший мальчика в матросском костюме. Это был красивый ребенок с темными волосами и большими темными глазами матери.

— Да, у него ваши черты, — уверенно сказал Лотарь, — и, главное, ваши глаза.

— Правда? Я уже три года не видела его и должна мириться с тем, что он живет далеко от меня и что его воспитывают в ненависти ко мне!

— Вы преувеличиваете; восьмилетнего ребенка нельзя воспитывать в ненависти к кому-нибудь.

— Отчего же, если действовать систематически, а в систематичности у Марвуда нет недостатка. Вы не знаете его так, как я. Как часто я думаю о том, чтобы похитить моего ребенка и бежать с ним сначала в Каир, потом дальше, дальше, хоть в пустыню, чтобы нас не нашли, чтобы…

— Ради Бога, только не это! — с испугом перебил ее Зоннек. — Марвуд сумеет найти вас и силой отнимет ребенка; закон на его стороне.

Молодая женщина опять засмеялась, дико, с отчаянием.

— О да, я знаю, мне это втолковали! Сын принадлежит отцу. Прав матери закон не охраняет, их можно безнаказанно топтать ногами; это я знаю по опыту.

Легкий стук в дверь прервал эту сцену. Вошедший лакей доложил о приезде Бертрама.

Зинаида провела платком по пылающему лицу.

— Ах, это доктор! Я совсем забыла, что он назначил этот час. Вы уходите? Нет, нет, не уходите! Мы еще не говорили о вас, а мне о многом хочется расспросить.

— Доктору честь и место, — ответил Зоннек, действительно, собиравшийся уйти, хотя и ему надо было кое-что сказать ей.

— О, его визит будет непродолжителен, а затем я опять в вашем распоряжении. Хорошее не следует упускать, оно редко выпадает на нашу долю. Вы останетесь, правда?

Зинаида произнесла свою просьбу почти страстно, и Лотарь согласился. Он представил вошедшего доктора, подчеркнув, что это — его друг; поэтому леди Марвуд приняла Бертрама очень любезно.