Элизабет Хойт - В объятиях графа

Его руки опустились, и она почувствовала, что он отступил от нее.

Она открыла глаза и увидела, что он проводит рукой по волосам.

– Прости. Это было… Боже, прости.

– Нет, пожалуйста, не извиняйтесь. – Она улыбнулась, и тепло распространилось у нее в груди, когда она собиралась с духом. Возможно, наступил подходящий момент. – Я хотела поцеловать так же сильно, как и вы. На самом деле…

– Я помолвлен.

– Что? – Анна отпрянула, как от удара.

– Я помолвлен и собираюсь жениться. – Эдвард поморщился, словно от отвращения или, возможно, от боли.

Она стояла, замерев, пытаясь осознать простые слова. Оцепенение проникло в ее тело, вытеснив тепло, будто его никогда там не было.

– Поэтому я ездил в Лондон – чтобы завершить брачные переговоры. – Эдвард расхаживал взад-вперед, взволнованно проводя руками по своим взъерошенным волосам. – Она дочь баронета, очень древнего рода. Я думаю, они могли прийти вместе с Вильгельмом Завоевателем, это более древний род, чем де Раафы. Ее земли… – Он остановился неожиданно, как будто она прервала его.

Анна не прерывала.

Он встретился с ее взглядом на тягостное мгновение, а затем отвел взгляд. Она почувствовала, что узы, протянувшиеся между ними, разорвались.

– Простите, миссис Рен. – Он откашлялся. – Мне не следовало так вести себя с вами. Даю вам слово чести, что этого не случится вновь.

– Я… я… – Она попыталась выдавить слова из своего занемевшего горла. – Я должна вернуться к своей работе, милорд. – Единственная связная ее мысль требовала сохранять самообладание. Анна сделала движение, чтобы идти – на самом деле бежать, – но его голос остановил ее:

– Сэм…

– Что? – Все, чего она хотела, – это забиться в какую-нибудь нору и больше никогда не думать. Никогда больше не чувствовать. Но что-то в его лице удержало ее от того, чтобы уйти.

Эдвард смотрел на сеновал, словно искал что-то. Анна проследила за его взглядом, но ничего не увидела. Старый сеновал был почти пуст. Там, где когда-то, должно быть, лежали охапки сена, сейчас только пылинки парили в воздухе. Сено для лошадей складировалось теперь в пустых стойлах.

Но он по-прежнему смотрел на сеновал.

– Это было его любимое место, – сказал он наконец. – Самюэля, моего младшего брата. Ему было девять лет, на шесть лет младше меня – достаточная разница, чтобы я не воспринимал его всерьез. Он был тихим мальчиком. Он имел обыкновение прятаться на сеновале, хотя это возмущало мать: она боялась, что он упадет и убьется. Но это не останавливало его. Он проводил полдня здесь наверху, играя, я не знаю – с оловянными солдатиками, или с волчками, или еще с чем-то. Я иногда даже забывал, что он здесь, наверху, пока он не бросал сено мне на голову, чтобы подразнить. – Его брови сошлись вместе. – Или, наверное, он хотел привлечь внимание своего старшего брата. Но в пятнадцать лет я был слишком занят, жаждая научиться стрелять, пить и быть мужчиной, чтобы снизойти до него.

Эдвард отошел на несколько шагов в сторону, все еще изучая сеновал. Анна попыталась проглотить комок в горле. Почему сейчас? Зачем открывать ей всю эту боль теперь, когда это не имеет значения?

Он продолжал:

– Забавно, однако. Когда я только вернулся, я продолжал ждать, что увижу его здесь, в конюшне. Я вошел и посмотрел вверх… Ожидал увидеть его лицо, наверное. – Эдвард моргнул и пробормотал почти про себя: – До сих пор иногда жду.

Анна сунула кончик пальца в рот и прикусила его. Она не хотела слышать этого. Не хотела испытывать сочувствия к этому мужчине.

– Раньше конюшни были полны, – сказал он. – Мой отец любил лошадей и разводил их. Здесь работало много конюхов, и закадычные друзья моего отца проводили здесь много времени, обсуждая скакунов и охоту. Моя мать устраивала в Эбби вечеринки и планировала выход в свет моей сестры. Это место было таким оживленным. Таким счастливым. Лучшее место в мире. – Эдвард коснулся обветшалой двери пустого стойла. – Я никогда не думал, что уеду отсюда. Я никогда не хотел уезжать.

Анна обхватила себя руками и подавила всхлип.

– Но затем пришла оспа. – Он, казалось, смотрел в пространство, и морщины у него на лице стали заметнее. – И они умерли, один за другим. Сначала Сэмми, затем отец и мать. Элизабет, моя сестра, умерла последней. Ей остригли волосы из-за лихорадки, и она плакала и плакала безутешно, потому что думала, что теряет свою красоту. Два дня спустя ее положили в семейный склеп. Нам повезло, я думаю, – если можно назвать это везением. Другим семьям пришлось ждать весны, чтобы похоронить своих мертвых. Стояла зима, и земля была мерзлой. – Он сделал вдох. – Но я уже не помню последних событий: мне рассказали позже, потому что к тому времени я тоже заболел.

Он провел пальцем по скуле, где скопились шрамы от оспы, и Анна задалась вопросом, как часто он делал этот жест в годы, последовавшие за болезнью.

– И, конечно, я выжил. – Он посмотрел на нее с самой горькой улыбкой, которую она когда-либо видела, – словно пробуя желчь своим языком. – Только я один и выжил. Из всех нас я выжил.

Он закрыл глаза.

Затем он открыл их снова, его лицо, казалось, разгладилось.

– Я последний в моем роду, последний из де Раафов, – сказал он. – Нет дальних кузенов, чтобы унаследовать титул и Эбби, нет ожидающих неизвестных наследников. Когда я умру – если я умру без сына, – это все отойдет короне.

Анна заставила себя выдержать его взгляд, хотя внутри у нее все задрожало.

– У меня должен быть наследник. Ты понимаешь? – Он сжал зубы и сказал, как будто вытаскивал слова, окровавленные и оборванные, из самого сердца: – Я должен жениться на женщине, которая может родить детей.

Глава 14

Кто был ее любовником? Сестры спрашивали Аурею, поднимая брови с фальшивой озабоченностью. Почему она никогда не видела его при свете дня? А не видя его, как она могла быть уверена, что он вообще человек? Возможно, с ней разделяло постель чудовище слишком страшное, чтобы показаться при дневном свете. Возможно, этот монстр сделает ей ребенка, и она будет носить нечто ужасное – слишком ужасное, чтобы даже вообразить. Чем больше Аурея слушала своих сестер, тем тревожней ей становилось, и наконец она уже не знала, что думать и что делать. Именно тогда ее сестры предложили план…

Весь остаток дня для Анны тянулся невыносимо. Она заставила себя опустить перо в чернила, не потеряв ни капли. Она заставила себе переписать страницу манускрипта Эдварда. Когда она закончила эту страницу, то заставила себя сделать это снова. И снова. И еще раз снова.

В этом заключалась работа секретаря, в конце концов.