Герман Воук - Марджори в поисках пути

Стук в дверь продолжался несколько секунд, но Марджори, прикованная к кровати, была не в состоянии оторваться. Сейчас стук перешел в молотьбу, и невнятный голос миссис Зеленко позвал:

— Маша, Маша, дорогая, ради Бога, уже больше половины седьмого!

— О Боже!

Маша кинулась к зеркалу.

— Иди туда, сладкая. Не подпускай их, хорошо? Только две минуты, пока я сделаю что-нибудь с этими красными дырками вместо глаз.

— Конечно.

Марджори помолчала и сказала Маше в спину:

— Удачи тебе, Маша. Да благословит тебя Господь.

Маша повернулась, с несчастным видом посмотрела на Мардж, обняла ее и поцеловала.

— О, малышка дорогая! Забудь это, забудь все, что я сказала. До свидания, сладкая. Не могу сказать тебе, почему я всегда любила тебя и почему так волнуюсь за тебя. Мне следовало иметь брата или сестру. А у меня никого нет. С тобой все будет хорошо, не имеет значения, что ты будешь делать. Ты Божья любимица, Марджори Морнингстар. Пусть он всегда будет с тобой.

Марджори выскользнула из двери и сдерживала обеспокоенную мать и кузин, пока Маша не крикнула:

— Ладно, Мардж, пусти разгневанный отряд.

Они пронеслись мимо нее, злобно и озабоченно чирикая.

11. Разбитые стекла

В квартире воцарилась тишина. Когда Марджори направлялась в фойе, каблуки ее постукивали по паркетному полу. Она заворачивала за угол в коридоре и вдруг услышала странный шум из гостиной, начинающийся тихо, а затем жутко разрастающийся, как вопль эпилептика. Звук возвышался и падал, набирал силу и замирал, и через несколько минут Марджори поняла, что слышит какую-то музыку. Шум выливался в свадебную песню «О, пообещай мне», которую играли на каком-то причудливом инструменте, слишком полном для окарины или музыкальной пилы; слишком дрожащем для электрооргана. Он звучал одно мгновение, как виолончель, следующее — как флейта, а следующее — как кошка, умирающая под колесами автомобиля. Марджори вошла на цыпочках в фойе, и длинная рука обвила ее талию — девушка вздрогнула. Ноэль близко притянул ее, шепча:

— Не входи сейчас, подожди, пока она закончит.

— Ради Бога, что это, Ноэль?

— Это терменвокс.

— Что?

— Терменвокс. Тс-с.

Он приложил палец к ее губам и пошел с ней к арочному входу в гостиную. Гости сидели молчаливыми рядами, лицом к окнам. Люба Волоно, высокая и грозная, одна в дальнем конце комнаты, размахивала белыми руками в воздухе над черным предметом, похожим на диатермическую машину. Сейчас он выглядел еще более странным, потому что металлический столб высотой в два фута стоял в углублении на одном конце, а петля из металла выступала в сторону на другом. Артистка извлекала музыку, просто водя руками в пустом воздухе. Каждый раз, когда ее руки приближались к столбу, нота становилась выше; когда она отводила их, нота падала, иногда до басового регистра. Она делала звук громким или тихим, водя рукой вверх или вниз над петлей. Хотя выступление было эффектным, Люба не блистала в этом жонглерстве или машина не была от природы очень музыкальной, так как ее рыдания, писк и стоны были ужасны для восприятия. Ноэль вытащил Марджори из арки и прислонил к стене, все еще держа свою руку вокруг ее талии.

— В мире есть только один человек, который действительно может извлекать из него подобающие звуки, — Клара Рокмор. Я слышал ее на сольном концерте, она творит на нем чудеса. Хотя эта женщина и оделась, как она, но…

— Как же, интересно, он работает?

— Это электронное приспособление. Ты машешь руками в магнитном поле и производишь помехи, которые переводятся в музыку по образцу. Некоторое время было очень много разговоров, что это инструмент будущего и все такое.

Терменвокс скользнул вверх до сверхъестественно высокой ноты и повис там, пульсируя, как будто задыхался: «Вах, вах, вах».

— Я просто не могу это выносить, — сказала Марджори.

Он похлопал ее по плечу.

— В этой штуке чертовски нравственный урок, милая, если ты интересуешься нравственностью сегодня. Теоретически — это совершенный инструмент. Ты можешь извлечь уникальную ноту. Неограниченные эффекты громкости или тишины. Бесконечный диапазон высоты, ты в состоянии подняться выше, чем может слышать ухо человека, и ниже, чем двойной фагот. Никакой пронзительности духовых инструментов, никакой проблемы с дыханием. Только одни достоинства, никаких недостатков. И эта проклятая штука не годится для игры. Подумай над этим, дорогая, когда будешь выбирать мужа.

Она пробормотала:

— Это чудо, что ты не играешь на нем…

Он хихикнул и потянул ее за ухо.

Когда песня кончилась, Ноэль и Марджори проскользнули на сиденья в заднем ряду. Люба Волоно оставалась неподвижной у терменвокса. Среди гостей слышался шелест разговора, а раввин встал, заняв место меж окон, лицом к проходу между рядами. Четверо мужчин в черных ермолках поднялись, поддерживая маленький ярко-красный балдахин на четырех неустойчивых палках. Раввин повернулся к Любе Волоно и кивнул. Она начала размахивать руками, и какая-то индусская версия свадебной музыки Лоэнгрина полилась из терменвокса в странном нежном кружении.

Ведя свадебную процессию, в гостиную вошел шафер, крупный, лысый, с золотой цепью через жилетку, с выпяченной грудью и втянутым тучным животом. Следом вошли девушки Паковичи с маленькими букетиками нарциссов. Они уставились на исполнительницу на терменвоксе, переглядывались друг с другом и покусывали губки, чтобы подавить хихиканье, но это им не удавалось. Затем шли миссис Зеленко и Лау Михельсон. Процессия сгрудилась в начале прохода между рядами, а балдахин на четырех палках раскачивался и трясся. Марджори в этот момент совершенно изменила план своей собственной свадьбы и решила провести широкую и великолепную церемонию, какую могла только придумать, вместо скромнейшего домашнего мероприятия.

Терменвокс начал вопить и стонать «Вот идет невеста». Маша вошла, держа под руку маленького седовласого мистера Зеленко, по лицу которого катились слезы. Она прошла мимо Марджори с мертвенно-спокойным выражением лица и непроницаемым взглядом, подошла сбоку к Лау Михельсону под колыхающимся балдахином и остановилась. По кивку раввина Люба Волоно уронила свои руки посередине мелодии — терменвокс с ворчанием затих. Отец Маши и ее жених, стоявшие по обеим сторонам от нее, были почти одного роста и телосложения. На них были одинаковые черные костюмы, волосы их почти не отличались по цвету. Сзади было трудно определить, кто есть кто.

Это была традиционная церемония, и закончилась она традиционно: Лау Михельсон кружил своим каблуком бокал, завернутый в бумагу. При звуке разбивающегося стекла гости зааплодировали, развеселились и ринулись вперед.