Персия Вулли - Гвиневера. Дитя северной весны

— Впервые вижу такое большое зеркало. Оно очень старое? — спросила я.

Женщина кивнула и от удовольствия заулыбалась, демонстрируя ямочки на щеках.

— Наша семья живет в этом городе с незапамятных времен. Сначала мужчины служили солдатами империи, а сейчас мы торгуем и держим постоялые дворы. Поэтому и насобирали много всякой всячины. Вот, — сказала она, указывая на картину, на которой был изображен крепкий мужчина, сидевший верхом на огромной лошади, — это портрет предка, приехавшего из Сарматии, когда город был еще молодым.

Я подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть картину, и хозяйка поднесла к ней светильник.

— Он был еще и гордым воином. Приехал сюда издалека, откуда-то с востока, и, я не сомневаюсь, хорошо сражался. В этой местности многие ведут свою родословную от сарматов, осевших здесь, когда срок их службы в легионах кончился.

— Что у него в руке? — Я пристально всмотрелась в портрет всадника, обратив внимание на чешуйчатую тунику и древко, которое он крепко сжимал в одной руке.

— Это копье. Наши предки сражались верхом и пользовались копьями так же умело, как и мечами. Бабка говорит, что наша семья много лет хранила его меч, но никто не знает, куда он делся. Возможно, достался какому-то ирландскому воину, — добавила она. — Но мальчишки в округе по-прежнему играют деревянными копьями и любят хвастаться своим происхождением от конных воинов.

Это объясняло потасовку юнцов на поле, которую мы видели по дороге в город. Неудивительно, что они не заметили нашего приезда: если бы кто-то приближался ко мне с таким оружием, я бы тоже не стала глазеть по сторонам.

Той ночью я спала очень хорошо, и мне ничего не снилось, настолько я устала. Легкое, пушистое одеяло было теплым и удобным, как и говорила хозяйка, и я решила спросить ее, где она его достала.

На рассвете из кухни поплыл запах бекона. Вокруг уже царила суета, и, чтобы не беспокоить хозяев, я прошла на конный двор в поисках воды. Небо было почти безоблачным, передо мной расстилалась пойма широкой реки, и я не могла налюбоваться ею, пока восход менял цвета от персикового к золотому, а потом к бледно-голубому. Вода в колоде совсем оттаяла, и я, завязав волосы на затылке, плескалась в ней, с радостью понимая, что весна действительно наступила.

Мое внимание привлек стук копыт, я подняла глаза и увидела, что во двор галопом въехал какой-то юноша и направил лошадь к кухонной двери. Он управлял лошадью только с помощью колен, потому что в руках держал корзину с яйцами, переложенными мхом. Я восхитилась тем, что он вез такой хрупкий груз со столь головокружительной скоростью.

Лошадь послушно остановилась, когда юноша окликнул меня. Подав мне корзину, он соскочил с лошади, в обмен на яйца вручил поводья и стремглав помчался на кухню. Как и следовало ожидать, я стала водить лошадь по двору, чтобы дать ей остыть.

Это была молодая рослая кобыла, хотя и не такая высокая, как наши, и несмотря на то, что в этой пробежке лошадь сильно вспотела, усталой она не выглядела. Я с интересом рассматривала длинные кожаные петли, свисавшие с обеих сторон седла, и гадала, что бы подумал сейчас Руфон, потому что они были вытянутыми и изношенными, будто ими часто пользовались, хотя и не годились для того, чтобы привязывать седельные сумки или вьюки.

Парень выбежал из дома и, быстро улыбнувшись, взял у меня поводья.

— Тетя Гулда сказала, что, если я вовремя не привезу эти яйца на завтрак постояльцам, она шкуру с меня спустит! — Потом он озорно ухмыльнулся. Его волосы и глаза были черны, как агат, а кожа отливала бронзой — такого я никогда раньше не видела. — Похоже, что в твоем отряде есть несколько важных особ, а?

Я засмеялась и сказала, что это зависит от того, как посмотреть.

— Вот это для чего? — спросила я, указывая на кожаные петли.

— А вот для чего, — объяснил он и, подняв одну ногу, вставил ее в петлю и прыжком очутился в седле.

Я стояла, раскрыв рот от удивления, пока он разворачивал кобылу и рысил по двору. Когда и вторая его нога оказалась в петле, юноша напряг колени и встал на лошади во весь рост. Широко расставив ноги и удерживая равновесие, он пустил кобылу галопом. Потом проделал еще несколько приемов: тесно припадал к холке кобылы, откидывался назад на ее спине, низко свешивался на один бок и провел рукой по колоде с водой, попавшейся ему на пути.

Наконец он развернулся и подъехал ко мне смуглое лицо сияло от возбуждения, и я посмотрела на него с восхищением.

— Где ты всему этому научился?

— Здесь. До того, как я впервые попал сюда, мне никогда не приходилось ездить верхом даже на пони, но после стольких лет я привык к лошадям и могу помериться силами с лучшими из всадников.

— И с теми ребятами на поле? — Поинтересовалась я, и он кивнул. — Но как ты додумался привязать к седлу ремни?

— У нас так принято. — Он пожал плечами. — Я всегда удивлялся, почему другие так не делают. Иногда очень забавно смотреть, как постоялец, раздутый от собственной важности, качается на краю колоды, пытаясь вскарабкаться на лошадь. А ведь нет ничего проще двух таких кожаных ремней, с помощью которых гораздо легче и сесть на лошадь, и слезть с нее.

Я засмеялась, представив такую картину, и еще раз более пристально рассмотрела, как прикреплены эти штуки, чтобы потом пришить их к сбруе своей лошади. Судя по всему, дело нехитрое, и, подобно мальчишке, я подивилась, почему другие до сих пор до этого не додумались.

Я хотела было попросить у него разрешения покататься на его лошади, но вдруг началась суматоха, и из дверей разом вывалились кухарка, слуги, хозяйка и Лавиния, и все окружили меня, браня за то, что я стою по щиколотку в грязи, и требуя, чтобы я заняла свое место за столом. Поэтому я на прощание махнула рукой пареньку на лошади и вошла в дом.

Лавиния яростно бранилась, перечисляя места, где искала меня, и добавила без особого смирения.

— Я должна была догадаться, что ты будешь на улице с лошадьми!

Завтрак был плотным и вкусным, на тарелках лежали яйца, обложенные ломтями бекона, и сытные овсяные лепешки. Покончив с едой, я подозвала к нашему столу хозяйку и похвалила за столь щедрое гостеприимство.

— Я должна извиниться за мальчишку, госпожа, — быстро сказала она. — Он понятия не имел, кто ты.

— Знаю, — заверила ее я, — поэтому поболтать с ним было еще приятнее. Полагаю, это твой племянник? — Я вспомнила о картине с сарматским воином и предположила, что у мальчишки в крови умение обращаться с лошадьми.

— Скорее, приемный сын, — ответила она, покачивая головой. — Бедный ребенок, я бы сказала, что по рождению он был рабом. По крайней мере, был в услужении у глазного лекаря-грека, когда они остановились на постоялом дворе моей кузины в Кобридже. Его хозяин утверждал, что мальчик — араб, но кто его знает? Он был совсем еще малышом, когда они с хозяином пришли в город, но глазному лекарю и не нужен большой, рослый слуга. Его хозяин вскоре умер, и ребенок остался бездомным, поэтому его забрала моя кузина и позже прислала ко мне. У нее уже было четверо сыновей, и она знала, как мне хочется своего ребенка.