Шэна Эйби - Столетнее проклятие

В толпе родился слитный неясный звук, который все набирал силу, покуда не превратился в оглушительный радостный рев. Мужчины и женщины обнимались, воздевали руки к небу, восхваляя Авалон и ее дары. Исполнилось еще одно пророчество. Проклятие Кинкардинов покидало клан.

— Нет!.. — охнула Авалон, но ее никто не услышал.

«Это не пророчество, не легенда — просто самые обыкновенные драгоценности!..» Она не сразу поняла, что кричит это мысленно, а не вслух.

Волны радости и ликования омывали ее, едва не сводя с ума. Вот явилась предсказанная невеста и принесла с собой процветание, покончила со столетней нуждой, теперь Савер наконец станет прежним!

Люди бросились к Авалон, припадали к ее ногам, целовали край ее платья. Женщины рыдали. Авалон безуспешно пыталась их утихомирить, поднять на ноги.

— Да нет же, нет! — растерянно твердила она. — Легенда тут ни при чем!

И опять никто ее не слушал. Дрожащими руками они собирали бесценные дары и один за другим передавали их Маркусу. Он вначале отказывался, качал головой, но скоро вынужден был сдаться, и в руках его все росла блистающая груда золота и драгоценных камней. И все равно Авалон ясно видела, что ему этого мало.

Химера покивала, соглашаясь с ее мыслями.

Авалон хотела совсем не этого. Она мечтала подорвать их веру, доказать этим людям, что они нуждаются не в древних преданиях, а в самой обыкновенной, земной помощи. Они же ловко вплели ее намерения в паутину своей легенды — и этим сразили Авалон так же быстро и безжалостно, как когда-то сбивал ее с ног Ян Маклохлен.

Прижав ладони к пылающим щекам, Авалон посмотрела на Маркуса. Да, теперь он улыбался, потому что наконец понял, что она задумала, и торжествовал, глядя, как ее поступок только укрепил веру клана в легенду Кинкардинов.

Пройдя мимо ликующих горцев, Авалон вынула из сундука третье платье и плащ, в который были зашиты золотые монеты.

Улыбаясь, Маркус смотрел, как она идет к нему.

В эту минуту он больше, чем когда-либо, походил на языческого бога, который спустился на землю, чтобы раздать смертным свои дары.

Авалон остановилась перед ним и хладнокровно выдержала его торжествующий взгляд.

— Возьми и это, — сказала она и бросила к ногам Маркуса плащ и платье, а сверху положила кинжал.

«Мало!» — захохотала химера. И Маркус улыбнулся шире, словно слышал этот бесплотный смех.

— Вот, — сказал он, — первые дары нашей невесты.

В кухне было пусто. Все, должно быть, еще на замковом дворе, поют хвалу своей нелепой легенде, и Маркус стоит среди них, держа в руках драгоценную груду, купаясь в лучах восторга и поклонения.

Вот пускай он и будет их спасителем! Он такой же, как все, суеверный упрямый дурак!

Авалон отыскала кусок сыра и краюху хлеба. Что ж, с нее хватит. Прихватив добычу, она пробралась к развалинам бывшей кордегардии, которые давно уже заросли высокой травой и чертополохом, а в остатках провалившейся крыши гнездились птицы. Они встретили Авалон переливчатыми трелями.

Присев на квадратный камень, рухнувший со стены, Авалон принялась за еду.

Плечо у нее, считай, выздоровело, даже после сегодняшних занятий почти не напоминало о себе. Ребра больше не нужно стягивать тугой повязкой. Очень скоро она будет совершенно здорова. Значит, когда вернутся папские посланники, у нее не останется повода задерживаться в Савере.

И что же тогда? Авалон вздохнула. Судьба ее, казавшаяся когда-то определенной раз и навсегда, теперь стала зыбкой и неясной, как туман. Что хорошо для нее, что дурно — ничего уже не поймешь. Но стоит только вспомнить, что ее все сильнее влечет к лэрду Кинкардину, и зыбкий туман сменяется пугающей ясностью.

«Глупости», — одернула себя Авалон. Влечет ее к Маркусу — и что с того? Нельзя поддаваться этому влечению, иначе она до конца своих дней останется в Савере. А она этого совсем не хочет. Так ведь?

Конечно, так! Если она останется здесь, то навеки распростится со своей свободой, станет рабыней легенды. То-то посмеется над ней в пламени чистилища недоброй памяти Хэнок! Она, Авалон, станет тем, чем он хотел ее сделать, — безликой куклой, творением суеверной сказки. Все ее существование потеряет смысл.

К тому же если она останется в Савере, то никогда уже не сможет отомстить Брайсу. Если Маркус узнает, что Брайс подкупил пиктов, он ни за что не позволит Авалон мстить самой, а ведь это — ее долг.

Нет, она должна уехать. Но если это случится, она никогда больше не увидит Маркуса Кинкардина. Отчего-то при этой мысли Авалон охватывало отчаяние.

Одна из птиц рискнула подобраться к ней поближе, наклонила головку, косясь на Авалон блестящим черным глазом.

Авалон отломила кусочек хлеба, бросила птице. Та испуганно отпрянула, но тут же замерла и настороженными прыжками двинулась к добыче.

— Я тебя не обижу, — не шевелясь, сказала вслух Авалон. — Ну же, возьми хлеб, он твой.

Птица ринулась вперед, ухватила клювом хлеб и тут же поспешно взмыла в воздух.

— Что, миледи, людей тебе недостаточно? Ты решила облагодетельствовать и птиц Савера?

Маркус появился так неожиданно, словно его вызвали из небытия мысли Авалон. Он стоял в дверном проеме бывшей комнаты, и тень его, накрывая заросли травы и чертополоха, лежала у самых ног Авалон.

— А я думала, что ты все еще пересчитываешь мои подарки, — отозвалась девушка, откусив сыру.

— Уже сосчитал.

Он шагнул вперед, осторожно ступая меж колючих кустов чертополоха.

— Знаешь, Авалон, я обнаружил занятный способ отыскивать тебя. Нужно только выбрать самое уединенное местечко — и, пожалуйста, готово.

— Надо же, как удобно, — ядовито заметила она.

— И еще как! — согласился Маркус. — Мне гораздо спокойней живется, когда я знаю, где тебя можно найти.

Он уселся напротив, на заросший травой камень. Слева от него высились остатки стены. В проеме бывшего окна виднелись живописные холмы, извилистая речка, впадавшая в круглое озерцо.

Авалон хотела продолжить трапезу, не обращая внимания на Маркуса, но это оказалось невозможно, хотя он и молчал. Его глаза так пристально следили за каждым ее движением, что Авалон в который раз почудилось, будто Маркус стремится прочитать ее самые сокровенные мысли.

— Тебе что-то нужно от меня, милорд? — спросила Авалон, со вздохом отложив еду.

Глаза Маркуса чуть заметно потемнели, губы дрогнули.

— Нужно, — подтвердил он вполголоса.

Намек был чересчур прозрачный. Авалон поспешно опустила голову, чтобы скрыть покрасневшее лицо.

— Что же ты, Авалон, будешь делать теперь с остальной своей одеждой? — В тихом голосе Маркуса все так же явственно звучали чувственные нотки. — Станешь носить ее вместо тартана?