Кэтрин Смит - Снова с тобой

Низкий голос Норта вернул Октавию к действительности. Он и в самом деле истекал кровью. Он ранен, а она оценивает его, как призового быка на ярмарке!

— Любая женщина жизнь отдаст, чтобы увидеть такое, — ответила Октавия, снова окуная салфетку в миску, чтобы согреть ее. — Мне нет нужды распинаться о том, как ты красив, Норри. Ты и так это знаешь.

— Я знаю, как ты прекрасна, Ви.

Рука дрогнула, когда Октавия приложила салфетку к его ране. И не оттого, что ночь выдалась тяжелой.

— Будет больно.

— Больно глядеть, как ты мучаешься.

Октавия слегка нажала на салфетку. У Норта перехватило дыхание, но он не остановил ее. Короткими движениями Октавия очистила рану и участок вокруг нее. Салфетка стала черной от крови. Потом намочила другую и стерла кровь со всей руки.

— Представляешь, завтра утром я повяжу этого сукина сына и у нас не останется повода видеться.

— Не говори об этом.

— Мне будет плохо без тебя.

— Перестань. Ничего не увижу из-за слёз. — Тыльной стороной ладони Октавия вытерла глаза и почувствовала, что чем-то вымазала себе щеку. Кровью, конечно. — Придержи салфетку на ране, а я оботру всю руку.

— У меня и в мыслях не было доводить тебя до слез.

— Знаю.

Обтерев руку, Октавия крепко зашила рану, вздрагивая каждый раз, когда игла входила в его тело. И как только он терпит? Норт не издал ни звука, но Октавия понимала, что боль жжет огнем.

Наконец последний узелок был завязан, и Октавия обрезала нитку ножницами. Жаль, что в детстве она была нерадива на занятиях рукоделием.

Норт осмотрел ее работу. Разлитая вокруг рта бледность стала исчезать.

— Из тебя получилась бы отличная белошвейка, Ви. Не важно, красиво ты зашила или нет, важно, чтобы кровь больше не шла.

— Ты прав. Даже не ожидала, что так хорошо получится. — Октавии было все равно, что он там говорит о ее умении шить.

Норт кивнул на бутылку:

— Полей виски на шов.

— Извини, как? — Что-то Октавия ни разу не слышала о таком странном способе употреблять напиток.

— Девлин утверждает, что раны лучше промывать виски, чем водой.

— Ты веришь в это?

— Такие вещи он знает лучше, чем ты и я. Логично. Октавия распечатала бутылку и вылила хорошую порцию виски прямо на свежий шов.

— Ухты, черт!

Стремясь поскорее покончить с процедурой, Октавия быстро перебинтовала рану, наложив толстую повязку.

Когда все закончилось, ей захотелось рухнуть на пол и разреветься.

— Спасибо.

На глазах снова выступили слезы.

— За что? Боже мой, Норри, это ведь случилось по моей вине!

— По твоей вине? О, Ви, ты не права. Иди сюда. Я вытру тебе глаза.

Октавия подошла. Он намочил чистую салфетку и стер пятна со щек Октавии.

— Прости меня. — Она хлюпнула носом.

Взяв ее за подбородок, Норт заставил посмотреть ему в глаза.

Ему не нужно было говорить. Она и так понимала, что он хотел сказать, потому что чувствовала то же самое. Как близко в эту ночь они оказались к тому, чтобы потерять друг друга! Как опустел бы мир, если бы не стало Норта! Это все равно что пережить смерть своего близнеца, своего второго «я».

— Я не хочу тебя терять, — шепнула она.

— Этого не случится, — Он погладил ее по щеке. — Несмотря ни на что, я всегда буду рядом.

Он наплюет на все обещания, которые дал за эти годы, поменяет все свои решения, если Октавия попросит его об этом. И она ради него поступит точно так же. Она даже готова рассказать Спинтону всю правду.

Но Норт ничего не попросит, и Октавия — тоже. Они оба знали об этом.

— Норри… — Она не знала, как выразить словами то, что чувствовала.

Он притянул ее к себе.

— Я знаю. Знаю.

И тут он прижался к ее губам, а она обхватила его, и ее пальцы вцепились ему в теплую спину.

Раздвинув губы языком, он проник в ее рот с настойчивостью, от которой у Октавии задрожали колени.

В их поцелуе было столько отчаяния. Столько отчаяния, жажды и сладости, что заболело сердце. Как он смеет желать ее?! Как она смеет желать его, если это грозит только болью и тоской?! Если их влечение принесет с собой еще больше сложностей.

Даже если бы все было по-другому, если бы не было Спинтона, Норт не прижился бы в том мире, в котором существовала она. А она не сможет сидеть просто так и смотреть, как он раз за разом подвергает себя опасности.

Ни за что! Тем более что сегодняшняя ночь показала, насколько опасна его работа. И все же Октавия не могла остановиться и прислонилась к нему, как ива к скале. Она могла потерять его, но не потеряла. И сейчас не хотела его отпускать.

— Пойдем в постель, Ви, — сквозь поцелуй хрипло шепнул Норт. — Будь моей в последний раз.

Она была готова остаться с ним навсегда, но не сказала об этом. Она просто кивнула, глядя в жаркую синеву его глаз.

Он повел Октавию из офиса. В доме царил полумрак. Царила тишина. Слуги уже улеглись? А это важно? Нет, ничуть. Сейчас Октавии было все равно. Разве сможет какая-нибудь женщина в здравом уме стыдиться того, что ее желает такой мужчина?

Его спальня располагалась в самом конце коридора на втором этаже, в задней части дома. Звуки с улицы почти не доходили сюда.

На столике рядом с кроватью горела лампа, приветливо освещая комнату ровным, спокойным светом.

Норт скинул обувь. Но когда дело дошло до брюк и носков, он остановился. Мешала раненая рука.

— Дай я сама. — Расстегивая ему все застежки, Октавия была уверена, что в этот момент он жарко и жадно смотрит на нее. Она подняла глаза, увидела его напряженный и настойчивый взгляд и поняла, что нужна ему. Она потупилась и заметила, как дрожат от волнения руки.

Теперь Норт стоял перед ней совершенно голый. Она коснулась его мускулистых, покрытыми волосами икр, провела ладонями под коленями, подняла руки и погладила мощные бедра. Он был у нее в руках — загорелый, теплый и прекрасный. И тогда она, удивляясь самой себе, взялась за его возбужденную плоть.

Норт со свистом втянул в себя воздух. От наслаждения.

— Полегче. Я отвык.

Улыбаясь от осознания женской власти, Октавия подняла глаза, продолжая ласкать Норта рукой.

— За двенадцать лет?

— Нет, меньше.

Можно было бы приревновать его, но у Октавии не было на это никакого права. Даже если у него и были другие женщины, все равно она — первая. А сейчас она здесь.

— Тогда ты не знаешь, что значит страдать, — тихо предположила она. — Двенадцать лет я помнила наслаждение, которое ты мне подарил, и не могла ощутить его вновь. Тебе было легче.

Он взял ее за руку, которой она ласкала его.

— Нет, не легче.