Анна Кэмпбелл - Завоевание куртизанки

Кайлмор медленно и неохотно отодвинулся от нее. Верити что-то тихо проворчала.

Он был с нею груб. Но от него, даже в пылу страсти, не ускользнуло, что она тоже достигла наслаждения. Это не был вчерашний ослепительный взрыв чувственности, но на пике возбуждения она сама обняла его. Он заставил ее посмотреть правде в глаза. Верити не может отказать ему, как и он не может отказать ей.

Ее тело раскрылось перед ним. А ум и сердце закрылись. Кайлмор убеждал себя, что ему нужно только ее тело.

Это звучало до смешного неискренне.

Возбуждающие схватки оставляли в душе более глубокий след, чем мимолетные требования плоти, хоть ему и хотелось, чтобы было наоборот.

Кайлмор подавил желание зачесать назад упавшие на ее лоб влажные черные волосы. Ей не понравится его нежность, с пронзительной грустью подумал он.

Они долго лежали в напряженном молчании. Затем она, не глядя в его сторону, встала со смятой постели и попыталась завернуться в погубленное платье.

Верити выглядела печальной, подавленной, усталой. Она была прекрасной и необходимой ему как воздух.

Кайлмор протянул руку и схватил ее за мятую юбку.

– Куда это ты идешь?

– Мыться, – с горечью ответила она.

– Останься со мной.

– Хорошо.

Он нахмурился. Такое быстрое согласие казалось невероятным.

– Хорошо?

Она посмотрела ему в лицо. Ее глаза были тусклыми и безжизненными, такими он их никогда не видел. Он пробудил в ней страсть. Но какой ценой?

– Если я убегу, вы все равно поймаете меня. Поэтому я останусь.

– Ладно. – Он отпустил ее, ненавидя себя так же, как и она.

Она подняла руку, откидывая назад тяжелую волну волос, и он заметил синяки вокруг ее узкого запястья.

– Я сделал тебе больно, – сказал Кайлмор, еще горячее проклиная себя.

Верити равнодушно взглянула на отметины.

– Они остались с прошлой ночи. Это не имеет значения. – Она отвернулась, склонив голову под тяжестью спутанных волос. – Ничто не имеет значения.

Он как безумный стремился сломать ее сопротивление. Почему теперь, когда ему это удалось, такая грусть разрывает сердце, существование которого он всегда отрицал?

Глава 14

Кайлмор заполз в темное углубление между кустами, в котором он всегда чувствовал себя в безопасности. Разъяренное чудовище, преследовавшее, его, подбиралось все ближе и ближе, вот оно уже начало ломать ветви колючей ежевики, образовавшей защитную стену.

Затаив дыхание, Кайлмор съежился в темноте. Чудовище знало, где он.

Конечно, он не мог раствориться. Чудовище протянуло свои страшные белые руки и ухватилось за его разорванную, испачканную рубашку.

Кайлмор заплакал от ужаса. Шипы впивались в спину, не отпуская его, он не мог скрыться. Он зарыдал, презирая себя за слабость, за глупость, из-за которой попался.

Чудовище разразилось безумным смехом и потащило его наружу.

Он знал, что его ожидают еще большие муки. Чудовище разрежет его на куски и скормит собакам, как уже не раз угрожало сделать.

– Нет! Нет, папа! Нет, пожалуйста! Я обещаю быть хорошим. Только не бейте меня! Папа, не надо!

Но длинные белые руки тащили его из кустов.

– Нет! – рыдал он. – Пожалуйста.

Длинные белые руки встряхнули его. Они больше не впивались в него как когти. Они были прохладными и нежными. Он открыл глаза и в темноте разглядел склонившуюся над ним Верити. С минуту он слишком плохо соображал, чтобы стыдиться своей нервной дрожи и слез.

– Кайлмор, проснитесь. Вам снова снятся кошмары, – успокоил его ее голос.

Значит, нет никакого чудовища. Он в безопасности.

Это чудовище умерло двадцать лет назад. Придя в себя, Кайлмор глубоко вздохнул. Он чувствовал боль в груди, как будто после долгого многочасового бега.

– Кошмарный сон, – повторил он, с отвращением услышав свой хриплый голос.

Дурные сны преследовали его в Итоне. Жестокие одноклассники постоянно издевались над его ночными рыданиями и стонами. Эти тяжелые сны продолжались и в молодые годы. Он думал, что сумел избавиться от них. Многие годы воспоминания не тревожили его. Холодный Кайлмор, величественный герцог, не позволял слабости поколебать его хладнокровие.

Дело было в долине.

Кайлмор дрожал. Чувство одиночества было настолько сильным, что казалось смертельным.

С беззвучным стоном он обхватил руками женщину, которая его ненавидела, и уткнулся лицом в ее мягкую грудь. Знакомый запах коснулся всех его чувств, и сердце забилось спокойнее.

Как она могла подумать, что он когда-нибудь отпустит ее? Она – единственное существо, дающее ему покой. Верити одна стояла между ним и безумием. Это непереносимое и вечное бремя, которое судьба возложила на них обоих.

Они долго лежали молча, обнявшись. Он боялся, что Верити станет презирать его.

Он не заслуживал ее великодушия. Даже в своей всепоглощающей страсти Кайлмор признавал это. Он еще крепче прижал Верити к себе, приготовившись к насмешкам и отчужденности.

– Тс-с, Кайлмор, – прошептала Верити. – Здесь вы в безопасности.

От изумления он лишился дара речи. Он внушал ей ужас, она желала ему смерти. Так почему в ее голосе была такая нежность? Почему ее прикосновения так успокаивают его?

– Ш-ш… – Она убрала волосы с его мокрого лба с нежностью, пронзившей его до самого сердца. – Это всего лишь сон.

Так приятно было получать женское сочувствие.

Родная мать никогда так не обнимала его. Родная мать никогда, насколько он помнил, не была с ним ласкова.

Он лежал не шевелясь, а прохладная рука Верити гладила его по волосам. С каждым ее прикосновением понемногу исчезал ужас, оставшийся от кошмарного сна.

От нее пахло всеми благами мира. Свежевыпеченным хлебом, скошенной травой, полями, орошенными дождем, свежестью водопада на вершине холма.

И в тоже время она не пахла ничем в отдельности, а только сама собой.

Если она теперь прогонит его, думал он, то он будет плакать, как тот испуганный мальчик, убежавший от собственного отца. Но она не прогнала его. Наоборот, прижалась к нему, прикрывая от темных призрачных теней этого дома.

Она нашептывала ему на ухо милую чепуху. Более чарующих звуков Кайлмору еще не приходилось слышать. Он прижался к ней, путаясь пальцами в ее ночной рубашке. Постепенно кошмар рассеялся.

Но Кайлмор не шевелился. Он слушал ровное дыхание Верити, и ее тепло медленно проникало в его холодную, холодную душу.

О чем она думала? Он не чувствовал ни осуждения, ни презрения, хотя заслуживал и того, и другого после той бурной, губительной страсти, которую ранее возбудил в них обоих.

– Я родилась на ферме в Йоркшире, – после долгого молчания тихо заговорила она. – Мой отец был арендатором у сэра Чарлза Нортона.