Биверли Бирн - Неугасимый огонь

– Ты сегодня еще красивее, – первое, что она услышала от Хавьера на следующий день. – И пахнешь восхитительно.

– А что, раньше я пахла хуже? – не удержалась Софья.

– Ну, не так хорошо, как теперь. Сейчас ты благоухаешь как знатная дама.

– Очень хорошо. Именно ею я и желаю стать.

– Ты ею станешь, – пообещал Хавьер. – Я буду тебя учить этому, а Хуана заботиться о тебе. Ты рада?

– Да, очень.

И она действительно была всему очень рада. А ведь от нее, кроме того, чтобы быть счастливой и довольной, ничего и не требовалось. Когда приходил Хавьер, они беседовали о том, что называется литературой, а затем она развлекала его пением песен, сладостных и грустных. Насладившись искусством, они обедали. За столом рассуждали о достоинствах того или иного вина и как лучше всего подать на стол какой-нибудь деликатес, скажем фазана. Хавьер ненавязчиво и терпеливо, разъяснял ей премудрости обращения со столовыми приборами и со скатертями и рекомендовал ей пить не из кубков, а из стеклянных рюмок на ножке.

Если бы Софью спросили, что было самым запоминающимся событием в ее новой жизни, она без долгих колебаний назвала бы стекло. В дымных пещерах Трианы ей приходилось пить лишь из оловянных стаканов, а на постоялых дворах и в кафе – из кубков, изготовленных из глины, но в доме Хавьера пользовались лишь кубками из тонкого китайского фарфора и рюмками с бокалами из всех цветов радуги. Увидев их впервые в жизни, Софья испытала настолько сильное удовольствие, будто эти изделия уже когда-то были заложены в ее памяти и смогли бы служить своего рода ключом к ответу на вопрос, кем она была. Нет, ей никогда уже не прорваться через покровы неизвестности, за которыми лежало ее прошлое, но при виде изумрудно-зеленых или синих, как сапфир бокалов, она вновь и вновь переживала чувство радости.

В свою очередь, Хавьер и сам наслаждался тем, что мог учить ее тому, о чем она никогда и не помышляла. Судя по всему, Хавьеру этого вида наслаждения было вполне достаточно. Когда они были вместе, он держал ее руку в своей, расставались, он целовал руку. Иногда Софью мучил вопрос: а что, смогла бы она после смерти попасть в рай, так и не узнав всего того, что ей сейчас довелось познать.

– Доминго умер, – без намека на торжественность или скорбь объявил в один из декабрьских дней 1801 года Бенджамин Мендоза.

Роберту вспомнился человек, у которого он был в гостях два года тому назад. – Когда это произошло? Как?

– Он умер три месяца назад, в сентябре. Эта наполеоновская блокада, будь она проклята, не дает возможности своевременно получать нужную информацию из Испании, не говоря уже о бесконечных задержках в пути наших судов с вином. А что до того, как это произошло, то, по всей вероятности, очень тихо и спокойно. В своей собственной постели. Похороны состоялись помпезно, как и подобает быть похороненным католику. Официальный некролог упоминал «скорбную вдову». А письмо от моего неофициального источника рассказывает о том, как она набросилась на похоронах на его любовницу и придала этому печальному ритуалу необходимую зрелищность.

– Полагаю, что Мария Ортега и донья Кармен – два сапога пара.

– Ты кажется говорил, что ни разу с ней не встречался?

– С женой? С женой нет. А вот любовницу я видел. Это удивительная женщина, должен признать.

– Да, ты это уже говорил. Тебе придется иметь дело с ними обоими, но я не думаю, что это вызовет какие-либо затруднения.

– Следовательно, ты не изменил своего мнения, – в форме полуутверждения осведомился Роберт.

– Разумеется, нет. Ты что забыл, о чем мы с тобой говорили?

– Я не забыл. Но…

– Что но? Если у тебя пороха не хватает на это, то лучше скажи мне сразу.

Роберт сразу говорить не стал. Он еще раз обвел взглядом удобную, знакомую комнату, вмещавшую целую жизнь: связи, близость, общение, нет, не одну, а десять таких жизней, и задумался над тем, что ему предстоит унаследовать.

– Пороху у меня хватит, – наконец признал он, – Я даже не могу выразить, как желал этого, еще до начала нашего разговора. А с тех пор я вообще ни о чем не могу думать. Мне кажется, я одержим этой идеей.

– Власть, – продолжил Бенджамин. – Это то, за что люди всегда боролись и умирали.

– Еще недавно я мог бы сказать, что только деньги, но теперь я думаю так же, как и ты.

– Мы оба правы. – Бенджамин подошел к окну и облокотился на подоконник.

Мало что изменилось в этом доме за два столетия. Он оставался двухэтажным, нижний этаж был обит деревом, окна были узкими, небольшими, с переплетенными свинцовыми середниками. Великолепный вид, открывавшийся на лондонский Тауэр искажался волнистыми, старыми стеклами. Тем не менее, этот символ исключительного права короны даровать жизнь или обрекать на небытие, был прекрасно виден.

– В наше время власть дают деньги, – начал задумчиво размышлять Бенджамин. – Может быть, в предыдущие эпохи так не было – не знаю, не уверен. В чем я твердо убежден, так это в том, что сейчас этим миром правит богатство, какими бы иллюзиями ни пичкали себя венценосные головы.

– Ты уже сказал Лиаму? – поинтересовался Роберт.

– О смерти Доминго? Нет еще.

– Я имею в виду твои планы.

– Нет, об этом я ему тоже не говорил, – Бенджамин бросил взгляд на часы, стоявшие на каминной полке. Медный маятник размеренно качался. – Он вот-вот должен прийти и мы вместе ему об наших планах скажем.

Лиам Самуил Мендоза был обязан своим именем Лео-раввину, делавшему обрезание. Англо-ирландское имя Лиам исходило от его экзальтированной матушки. Оба имени означали – лев. Иногда казалось, что внешность Лиама соответствовала имени: он носил роскошную гриву волос песочного цвета, выразительный крупный нос, крепкую, солидную фигуру. Но этим и ограничивалось его сходство с царем зверей. Лиам был медлителен и неповоротлив, с тяжелой и неспешной, плоскостопой поступью меланхоличного человека. Да и думал медленно и трудно. До последнего времени Роберт считал, что он походил на отца, но теперь не мог сказать, в кого пошел его брат.

– Значит, Доминго умер, – повторил Лиам, после того как отец сообщил ему новость, таким тоном, будто запомнить ему это стоило значительных усилий.

– Да, два месяца назад, как я уже сказал. – Сегодня Бенджамин в общении со своим старшим сыном выказывал меньше терпения, чем обычно.

– И Пабло Луис стал во главе дома.

– Пабло-идальго, – согласился Бенджамин. – Звание переходит к нему согласно закона. Вполне возможно, что он вообразит себя главой дома. Но при условии, что он способен думать и заниматься серьезными делами… А он на это не способен.

На лице Лиама появилось такое выражение, будто он только что получил неожиданный подарок.