Робин Максвелл - Синьора да Винчи

Леонардо осмотрелся, задержавшись взглядом на высоком потолке аптеки.

— Хороший у тебя магазинчик, дядюшка…

Бенито, ухмыляясь до ушей, без стеснения двинулся прямиком к нему. Он давно канючил, как ему не терпится увидеться с моим племянником, который фактически был ему сверстником.

— Катон здесь не хозяин, — сообщил он моему сыну. — По крайней мере, он сам так говорит. Но знаешь, когда сюда приедет новый аптекарь, этому старикану нелегко будет отбить клиентов у твоего дяди.

— Моему двоюродному деду Умберто и вправду тяжеловато будет бороться за место под солнцем, — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Леонардо. — Ему уже шестьдесят восемь лет, и он почти развалина.

«Будь благословен, сынок, — подумала я, — за то, что помогаешь мне подготовить „дядину“ кончину».

Я вышла из-за прилавка, дала Леонардо отеческий тычок, затем, как подобает, представила сына Бенито и его бабушке. На соседей мой сын произвел весьма благоприятное впечатление. Синьора Россо тайком шепнула мне, что такой красивый юноша непременно составит счастье какой-нибудь прелестной девушки.

— Выйдем, посмотришь на свою вывеску, — пригласил меня Леонардо.

— На вывеску? — бестолково переспросила я, совершенно запамятовав, что именно этот предлог изобрела три недели назад, когда без приглашения наведалась в мастерскую Верроккьо. — Ах да! Вывеска…

Мы дружно высыпали на улицу, и Леонардо развернул обернутую плотным холстом длинную и узкую дощечку с простой надписью: «Аптека». Золотые и зеленые буквы были выведены изящным рельефным почерком, а обрамляла само слово кайма, составленная из переплетенных меж собой цветов и зеленых побегов. Я узнала в них все те лечебные травы, которые использовала для изготовления лекарств. Узорчатые листья ромашки перевивал стебелек шалфея, а ее лепестки были рассыпаны возле веточек базилика и петрушки. Там было еще много других растений, и ни одно из них не повторялось дважды.

Сыновнее произведение тронуло меня до глубины души, но я усилием воли не позволила себе прослезиться и невозмутимо наблюдала, как Леонардо вместе с Бенито приставляют к стене лестницу, втаскивают вывеску наверх и укрепляют ее над витриной.

Понемногу у аптеки собралась толпа соседей. Они дружески болтали, пересмеивались и на все лады нахваливали живописца. Леонардо принимал похвалы со скромностью, но не без удовольствия, а Бенито каждому новоприбывшему объявлял, что живописец-то на самом деле мой племянник.

Наверху вывеска смотрелась как нельзя лучше. Лестницу отодвинули, и все собравшиеся от души поаплодировали автору. Леонардо отвесил поклон — от меня не укрылось, что его радует не только плод своего творческого вдохновения, но и одобрение моих новых знакомых. Мое сердце переполняли доброта и нежность, но, едва соседи начали расходиться, оно болезненно сжалось при мысли, что Леонардо тоже сейчас меня покинет. Он, вероятно, прочел тревогу на моем лице.

— Думаю, дядюшка, я побуду у тебя до вечера: маэстро Верроккьо на сегодня меня отпустил.

Вокруг уже никого не оставалось, но мы на всякий случай договорились соблюдать осторожность.

— На целый день? — подивилась я щедрости учителя Леонардо.

Ходячей истиной была безжалостность наставников в любом ремесле, заставлявших своих учеников работать до полусмерти.

— И на весь вечер, — подтвердил он.

— Ах, Леонардо!..

Мои глаза наполнились слезами, но сын предусмотрительно открыл двери и предложил:

— Давай войдем.

Я вначале повесила на витрину аптеки табличку «Закрыто» и только потом обернулась к сыну. Он разглядывал стол, на котором я разложила красители для продажи.

— Четыре лиры за унцию лазурита. Цена разумная.

— Поднимемся наверх, — сказала я. — Подальше от посторонних глаз.

Леонардо пошел за мной, успев по пути окинуть беглым взглядом и кладовую.

— Скорей же, — поторопила я его.

В гостиной я немедленно заключила его в объятия, а он стиснул меня в своих с неменьшей пылкостью. Несколько минут мы просто стояли и рыдали от радости и облегчения, не в состоянии вымолвить ни слова. Наконец, разняв руки, мы вгляделись в заплаканные лица друг друга и засмеялись.

— Сядем-ка, — пригласила я.

— Не хочу. Я хочу походить и посмотреть, как ты все здесь устроила. Просто на диво! — Леонардо стал разглядывать книги, шпалеры, мебель, знакомые ему еще с детства. — Твоя аптека — настоящее чудо! Все в ней соразмерно, и цвета ты подобрала удачно… А на себя полюбуйся! Ты теперь мужчина хоть куда! — Он расхохотался. — Но как же тебе это удалось?

— У меня свои тайны, — подначила его я, — а у тебя, наверное, тоже свои имеются.

— Еще чего! — отшутился Леонардо. — Скрывать от мамочки!

— Пойдем, там повыше тоже есть на что посмотреть.

Мы стали подниматься на третий этаж.

— Как там дедушка?

— Молодцом… хотя очень одинок. Сначала уехал ты, потом я… На нас в деревне и без того косо смотрели, а теперь у него там и вовсе никого не осталось. Пишет, что хочет отправиться в путешествие.

— Неужели? А куда?

— На Восток. В Индию.

Леонардо мечтательно вздохнул, запрокинув голову:

— Индия…

— Он пишет, что, кажется, нашелся покупатель на два самых ценных его манускрипта. На деньги с их продажи он может, не мелочась, уехать хоть на край света.

Лицо сына озарилось радостью с легкой примесью зависти.

— Когда-нибудь я тоже побываю на Востоке, — сказал он.

Мы лишь на минуту задержались на третьем этаже, заглянув в мою спальню и кухню. Думаю, Леонардо заранее угадал, что ждет его этажом выше. Когда мы остановились перед запертой дверцей, он с лукавым видом подзадорил меня:

— Ну же, мамочка!

Я отперла дверь и вошла в лабораторию. Леонардо за моей спиной потрясенно охнул и тут же смолк. Я обернулась — он стоял, прикрыв глаза и прижав пальцы к переносице.

— Это очень опасно, — наконец вымолвил он.

— Не более опасно, чем притворяться мужчиной.

— Не скажи.

— Значит, ты не одобряешь?

— Я не одобряю?! Что ты, мамочка! Я просто поражен! Убит на месте! — Его взгляд скользил по комнате, по столам, уставленным склянками, мензурками, дистилляторами и узкогорлыми колбами. В углу ровно и непрерывно пылал алхимический горн. — Я так тебя люблю, — признался Леонардо. — Ты совершила все это ради меня. Поставила на карту все, лишь бы быть рядом со мной.

Я увидела, что он вот-вот расплачется от избытка чувств, и улыбнулась:

— Ты стоишь такой жертвы, Леонардо.

— Клянусь, — тихо рассмеялся он, — нас обоих когда-нибудь сожгут на костре за ересь.