Хелен Хамфриз - Путешествие безумцев

Он вспомнил, как последнего их младенца в крохотном свертке поспешно вынесли из комнаты, где Изабель рожала, чтобы ни он, ни – не дай бог – она не увидели его посиневшего личика.

– Прости, но порой я не могу не думать, какими бы они были, если бы выжили. И какой была бы тогда наша с тобой жизнь.

Он хотел как лучше, и Изабель понимала это. Их дети сейчас были бы почти взрослыми, и ему не хватало именно взрослых детей, собеседников. Это она тоже понимала.

Изабель расстегнула на спине застежку платья и выскользнула из него.

– Подвинься, – сказала она мужу и юркнула к нему в постель.

Его тело вдруг показалось ей холодным, как камень. Он замер, вытянув ноги и прижав руки к туловищу.

– Можешь обнять меня, – сказала Изабель.

Но как только она произнесла это вслух, Эльдон понял, что подобное желание у него полностью пропало.

Свет керосиновой лампы беспокойно плясал на потолке над ними. Изабель не теряла надежды, что рука Эльдона найдет силу преодолеть, разделяющее их расстояние в несколько дюймов и прикоснуться к ней. В свое время его ласки выражались в том, что он гладил руками ее тело, словно проводил ими по контурам карты. Его радость при этом была сравнима с радостью путешественника, определяющего свое положение на незнакомой местности.

Но сейчас Эльдон не двигался. Сейчас он ощущал себя измученным, словно потерпевший кораблекрушение.

– Извини, – пробормотал он.

– Кто из нас виноват? – спросила Изабель, повернувшись на бок. – Смотри на меня!

Положив руку ему на щеку, она приблизила его лицо к своему, глядя ему прямо в глаза.

– Я виновата?

– Нет.

– Правда?

До сих пор Изабель никогда не думала о своих детях как о взрослых людях, не представляла, какой бы могла быть их взрослая жизнь. Для нее они навсегда остались младенцами. Она приготовила для них комнату. Они жили внутри ее, и она радовалась этому. Но как только им приходило время появиться на свет и занять место уже не в ее теле, а в ее жизни, они без следа исчезали, скрывались в небытии.

– Нет, – повторил Эльдон слабеющим голосом, словно выражая их общую неуверенность в этом.

Изабель выбралась из постели. Язычок пламени в керосиновой лампе трепетал в такт ее дыханию. Ее платье лежало на полу скомканной тряпкой. Она натянула его.

– Я ничего не хотел сказать, – прошептал Эльдон.

Изабель не обернулась. Мысли Эльдона уже унеслись от нее к Энни Фелан. Изабель почувствовала это и пришла в ярость.

– Держись от Энни Фелан подальше, – сказала Изабель.

– Что?

– Я требую, чтобы ты прекратил всякое общение с ней, – сказала Изабель, застегивая платье на спине и глядя на лежащего Эльдона сверху вниз. – Ты жалкий и слабый человек, Эльдон Дашелл. Не понимаю, почему я вышла за тебя замуж.

«Потому что тогда я был тебе нужен», – подумал он. Но все, что было важно тогда, что было важно когда-то, показалось ему сейчас таким бесконечно далеким, что сейчас было глупо, бессмысленно это обсуждать.

И он ничего не ответил.

– И правильно, – фыркнула Изабель. – Не позволяй мне отвлекать тебя… – Быстрым шагом она пересекла комнату и, стоя у двери, выпалила: – От чтения!

И вышла, хлопнув дверью.

Эльдон понимал, что сейчас повел себя неподобающим образом, и уже раскаивался. Следовало сказать ей что-нибудь ласковое, успокоить и ободрить, обнять ее, как она просила. Но если нужно всякий раз руководствоваться разумом, а не чувствами, зачем тогда вообще чувствовать? Какой в этом случае может быть разговор об искренности в их отношениях?

Получив наконец возможность вернуться к книге, Эльдон испытал заметное облегчение. Сейчас он читал дневник одного капитана-китобоя за 1840 год, откуда первоначально намеревался извлечь кое-какие географические подробности, но постепенно характер автора, столь ясно проступающий за строчками текста, захватил его совершенно. Капитан намеревался писать свой дневник в форме писем жене, с тем чтобы она могла прочитать его записки по его возвращении. Первые его записи, сделанные вскоре после их отплытия от берегов Новой Шотландии, действительно напоминали письма и начинались обращением: «Дорогая Элис». Обращения к жене, однако, появлялись все реже, описание их быта на корабле и состояния моря вокруг них становилось все короче и короче по мере того, как его мысли поглощал промысел. В какой-то момент он начал жаловаться на матросов, которые, по его словам, «притворялись, что у них цинга». И прекратил жаловаться лишь тогда, когда несколько человек покончили с собой, бросившись за борт. Его ежедневные записи, делаясь день ото дня короче, постепенно свелись к одной строке, сообщающей о том, удалось ли сегодня обнаружить китов.

24-е – Пасмурно, китов нет.

26-е – Свежий ветер с юго-запада. Китов не видно.

27-е – Дождь. Хоть бы один кит показался!

28-е – Дождь. Китов нет.

Когда они наконец набрели на стадо китов, характер его заметок снова изменился. Забыв про погоду, он сообщал только о том, чем занимался экипаж.

12-е – Разделывали тушу.

13-е – Начали вываривать жир.

Киты стали встречаться реже. Он принялся заполнять страницы своего дневника сентиментальными стихами об охоте на китов – с точки зрения этих гибнущих животных. Себя он начал называть в третьем лице и, кажется, совсем забыл, что когда-то у него была жена.

Они дважды обогнули земной шар. На четвертый год своего плавания он решил возвращаться. С этого времени он перестал называть себя в третьем лице, а тон его записей стал более оптимистичным.

«Китов пока не видно», – сообщал он вслед за описанием погоды, становясь все веселее и веселее по мере приближения к дому, к женщине, с которой до отплытия он прожил только две недели. К женщине, которая все еще ждала его. Кому-то такой путь мог бы показаться долгим. Эльдон попытался представить себя на месте этой женщины, столько лет ожидавшей его. Можно ли сохранить в памяти хотя бы общие черты того, с кем ты разлучен так долго? Одно дело помнить, другое – быть рядом. Вот он появился на пороге, этот некто, чье присутствие неминуемо разрушит образ, который ты столько лет лелеяла в одиночестве. Кто бы ждал его, Эльдона, если бы он отсутствовал много лет? Что можно было бы вспомнить о нем, да вообще, есть ли что вспомнить? Он отложил прочитанную книгу. Стал бы он, как тот капитан, искать путь назад к Изабель? Да и захотел бы?

…Следующим утром, когда Энни, как обычно, вошла в спальню Изабель с кувшином горячей воды для умывания, ей не пришлось широко раздвигать шторы или громко стучать кувшином о таз, чтобы разбудить Изабель. Та, уже проснувшись, сидела в постели, положив руки поверх одеяла.

– Доброе утро, Энни, – сказала Изабель голосом, полным тоски.