Тереза Медейрос - Укротительница привидений

– Понимаешь, я не хотела притворяться привидением, – сказала она после некоторого молчания. ? Просто когда отец уезжал, я пробиралась сюда по ночам и играла. Мне даже было невдомек, что меня могут слышать слуги, я узнала об этом совершенно случайно когда подслушала однажды утром, о чем шептались Мегги и Марта.

– Но и после этого занятий своих не оставила.

– Нет, – с вызовом ответила Аллегра. – Напротив, спустя некоторое время я начала играть даже тогда, когда отец был дома. А однажды, когда он уехал в Йоркшир, я забралась на чердак, разыскала там мамины вещи, которые отец спрятал в сундук, и взяла себе эту рубашку. В ней до сих пор остался мамин запах.

Лотти кивнула. Теперь можно было как-то объяснить запах жасмина. Но все-таки почему, например, этот запах был таким сильным в коридоре и совсем слабым здесь, в комнате?

– У меня ничего не осталось от мамы, понимаешь? – сказала Аллегра, умоляюще глядя на Лотти. – Он все, все спрятал. И не хочет говорить со мной о ней. Он ведет себя так, словно мамы никогда не было на свете! – Голос Аллегры забирался все выше, а на щеках у нее загорелся румянец. – О, как я ненавижу его! Всей душой ненавижу!

Лотти невольно раскрыла руки, и Аллегра не задумываясь бросилась в ее объятия. Она уткнулась лицом в грудь Лотти и зарыдала. Лотти успокаивающе гладила девочку по голове и в этот миг заметила в дверном проеме освещенное лунным светом лицо Хайдена. Еще секунда, и оно вновь растаяло в тени.

Лотти прикрыла спящую девочку одеялом. Лицо Аллегры все еще было залито слезами, но дышала она глубоко и спокойно, слегка .приоткрыв во сне рот. Но все равно Лотти было трудно уйти от нее сразу. Она посмотрела по сторонам, увидела свою старую куклу, сняла ее с полки и вложила в руки спящей Аллегры. Затем привернула лампу и вышла, тихо затворив за собой дверь.

Хайдена она нашла именно там, где и ожидала отыскать, – он стоял посреди музыкальной комнаты перед портретом Жюстины. Зыбкий лунный свет переливался на холсте, отчего лицо на портрете казалось живым.

– Почему бы моей дочери и не возненавидеть меня? – резко спросил Хайден, не оборачиваясь, но услышав шаги вошедшей Лотти. – В конце концов, ведь это я лишил ее матери.

Это было так неожиданно, что у Лотти замерло сердце.

– Посмотри на этот дом, – продолжал Хайден. Помимо этой комнаты, в нем нет ни одного портрета Жюстины, нет ее вышивок, акварелей, ни малейшего напоминания о женщине, которая жила здесь, ходила по этим коридорам. Когда она умерла, Аллегра была совсем маленькой. Я полагал, что для нее будет лучше забыть все.

Сердце Лотти вновь забилось, и теперь чаще, чем обычно. Ноги у нее предательски задрожали, и она присела на краешек дивана.

– Неужели ты вправду думал, что Аллегра может забыть свою мать? Не верю.

Хайден отвернулся от портрета, подошел к роялю и одним пальцем стал наигрывать знаменитую тему из второй части Патетической симфонии Бетховена.

– После смерти матери я даже запретил Аллегре подходить к роялю. Мне казалось, что музыка и безумие слишком тесно связаны друг с другом. Жюстина была великолепной пианисткой. Будь она мужчиной, ее наверняка пригласили бы играть при дворе. Она обожала музыку.

– А ты обожал Жюстину, – грустно произнесла Лотти.

Палец Хайдена сорвался, прозвучала фальшивая нота.

– Мы оба были очень молоды, когда поженились, – сказал он, снимая руку с клавиш. – Мне едва исполнился двадцать один, ей семнадцать. Поначалу мне даже нравились перепады в ее настроении, они казались мне очаровательными. В конце концов, она же была француженкой. Только что она смеялась, а в следующую минуту уже дулась по какому-то пустяку. А потом мы с ней мирились, и это было так приятно. Я не мог на нее сердиться.

Лотти украдкой взглянула на портрет и сразу же пожалела об этом.

Хайден отставил от рояля табурет и повернулся лицом к Лотти.

– После рождения Аллегры перепады в настроениях Жюстины сделались еще сильнее, – продолжил он. – Она могла несколько дней не спать, а затем неделям не вылезала из постели.

– Тебе было трудно с ней.

– Это были тяжелые, но и счастливые времена, ? покачал головой Хайден. – Когда Жюстина чувствовала себя хорошо, мы были счастливы. Она обожала Аллегру. Со мной Жюстина иногда бывала вспыльчивой, но она никогда и пальцем не тронула дочь. – Лицо Хайдена сделалось таким мрачным, что Лотти невольно взглянула в окно, посмотреть, не спряталась ли за тучи луна. – Когда Аллегре исполнилось шесть болезнь полностью завладела Жюстиной. Я решил, что сезон, проведенный в Лондоне, сможет улучшить ее состояние. Ведь она была молода, а я лишил ее радостей светской жизни, увезя в эту глушь. Мои старинные друзья, Нед и Филипп, когда-то были влюблены в Жюстину. На нашей свадьбе они смеялись и клялись, что никогда не простят мне, что я лишил их этого сокровища.

«Странного сокровища», – подумала про себя Лотти, разумеется, не произнеся этого вслух.

Хайден прошелся по комнате, точь-в-точь как незадолго перед этим делала это его дочь.

– Поначалу казалось, что я поступил совершенно правильно. Первые две недели Жюстина сверкала на всех лондонских балах, успела стать душой общества, а затем все покатилось кувырком. Она опять перестала спать. Глаза у нее лихорадочно блестели, смех сделался нервным, резким. Она вступала со мной в перебранки по малейшему поводу, самому незначительному. Это было ужасно. Мы с ней объяснились и сошлись на том, что так больше продолжаться не может. После этого она стала пропадать одна, возвращалась под утро, а когда мы выходили куда-нибудь вдвоем, не стеснялась флиртовать со всеми подряд.

– И что ты сделал? – спросила Лотти, борясь с желанием схватить расхаживающего взад и вперед Хайдена за руку.

– А что я мог поделать? – Он обернулся, чтобы посмотреть в лицо Лотти. – Кто-то из друзей порекомендовал мне своего доктора, очень известного, которого не раз приглашали к самому королю, но тот лишь покачал головой и предложил отправить Жюстину в сумасшедший дом. В сумасшедший дом! – Хайден опустился на колено перед сидящей на диване Лотти и положил руки ей на плечи. – Ты знаешь, что такое сумасшедший дом, Лотти? Больных там приковывают цепями к стене или содержат в железных клетках. И возят зевак посмотреть на сумасшедших. Жюстина там и дня нe прожила бы!

У Лотти не было сил взглянуть на портрет или на Хайдена. Она не могла представить себе Жюстину прикованной цепями к стене, в окружении зевак, которые смеются и показывают на нее пальцем. Она даже не поняла, что плачет, пока Хайден не смахнул слезинку с ее щеки.

– После того как доктор ушел, я сказал Жюстине, что утром мы возвращаемся в Корнуолл. – Он прикоснулся пальцем к белому шраму у себя за ухом. – Ей очень не понравилось это известие. Опасаясь за самочувствие Жюстины, я дал ей снотворного, большую дозу лауданума. Лекарством снабдил меня ее врач еще до нашего отъезда в Лондон. Вскоре она крепко уснула, а мне нужно было устроить еще кое-какие дела. И я уехал из дома, оставив Жюстину на попечение слуг.