Этель Стивенс - Прекрасная пленница

Он чуть заметно пожал плечами, но окинул ее мягким, немного усталым взглядом.

– Разве было время, когда бы я не любил тебя? – с какой-то жестокостью, вполголоса продолжала она. – Проклинала ли я тебя, Измаил, даже тогда, когда раскаленное железо касалось моих щек? Разве я не вернулась сама, добровольно? Не молила тебя о милости?

– Довольно, довольно! Ступай, дитя.

Она схватила подол его платья и, приподняв свое покрывало, осыпала его поцелуями. Потом опустила и выпрямилась.

– Сиди, – страстно сказала она, – веришь ли ты мне снова?

– Я сказал уже. Возьми, спрячь письмо. Я дам тебе знать, надо ли его отправить и каким способом.

Она молча взяла письмо, вздохнула и исчезла так же неожиданно, как появилась. А Си-Измаил, с полузадумчивой-полуироничной улыбкой, снова принялся писать.

Сообщения о событиях в Сфаксе заняли в парижских газетах три четверти столбца, в иностранных им было посвящено по небольшой заметке. Прошло два дня, и читатель не вспоминал уже о них. Меры были приняты решительные. В тунисской гавани стояли канонерки, – подкрепление подоспело быстро, и несколько зачинщиков были незамедлительно перевешаны. Главный же виновник – дервиш – исчез. Спокойствие мало-помалу восстановилось, и жизнь – внешне, по крайней мере, – вошла в нормальную колею.

Керуан тоже снова принял обычный свой вид. Небольшая французская колония устыдилась того, что так скоро поддалась панике, и вышучивала опасность.

Как только сношения с внешним миром были восстановлены, пришло известие, что «Кальтанизетти, о бегстве которого сообщалось несколько недель тому назад, задержан в Калабрии и сознался в том, что убил Сицио Скарфи, объясняя свой поступок сведением старых личных счетов». Риккардо порадовался за Джоконду, что имя ее матери не было упомянуто, осторожно сообщил ей новость и просил ее вернуться вместе с ним в Тунис, куда его призывали неотложные дела.

– Я не уеду без Аннунциаты, – возразила она.

– Что ты можешь сделать? Поиски идут день и ночь. Я даже не заночую в Тунисе, а вернусь немедленно.

– Я не уеду из Керуана без нее. Да и за тобой нужно присмотреть, Риккардо. Ты слишком переутомляешься, всю прошлую ночь не ложился. Не отдыхал уже много дней.

– Я не устал, – запротестовал он, хотя темные круги под глазами противоречили его словам. – Это ты извелась, – продолжал он, беря ее за руку. – Поедем со мной, Джоконда. Здесь женщина помочь не может, а я буду гораздо спокойнее, зная, что ты в Тунисе.

– Я не могу! Я не могу! – воскликнула она.

Она настояла на своем и на другой день проводила его на вокзал.

Известие о признании Кальтанизетти сильно расстроило ее. Ища успокоения, она бродила по французскому кварталу и, наконец, зашла в бедную часовню, где села на скамейку и в первый раз за это время залилась слезами. Там ее и нашел приехавший из Эль-Хатеры Сан-Калогеро.

В тихую часовню врывалось снаружи минорное пение какого-то араба за своей работой и шелест листьев финиковых пальм, росших у входа. С этими звуками, казалось, проникал сюда дух Африки, загадочной и огромной. Горячий ветер подхватывал песок и бросал его о каменные стены. Сан-Калогеро вспомнил тоненькую смуглую арабскую девочку, которая в такой же точно день прижималась к нему, шепча на чуждом ему языке слова любви, которым научилась, идя тернистым путем познания.

Джованни нашел, что Джоконда выглядит спокойней, чем несколько дней тому назад. По ее словам, у нее явилась уверенность, что все кончится благополучно. Он не стал разубеждать ее, хотя сам был настроен более пессимистично. То, что сравнительно легко было сделать в Тунисе, было почти неисполнимо здесь, где они натыкались на какую-то стену, такую же безличную, как те стены арабских домов, которые обращены к улице. Куда они бы ни бросались – попадали в тупик. Весь город был настроен враждебно, не к ним лично, а к представителям другой религии. Недаром Керуан всегда считался оплотом фанатизма.

– А как ваши раскопки? – спросила Джоконда, меняя тему разговора.

– Сегодня работ нет – еще продолжается праздник Муледа. Праздников у нас вообще хоть отбавляй. Мусульмане не работают в свои праздники, а святые отцы приостанавливают работы в свои. Мы же, археологи, не чтя ни те, ни другие, готовы бы работать круглый год, – пожалуй, даже в гражданские праздники.

Они вернулись в отель. Риккардо сообщил телеграммой, что будет на другой день. Время тянулось убийственно однообразно. Никаких известий о пропавшей девушке не поступало. Джоконду дважды допрашивали какие-то чиновные люди, заставляли подписывать бумаги.

На следующий день повторилось то же самое. Получена была телеграмма от Риккардо, что он приедет лишь к вечеру. Чтобы развлечь Джоконду, Джованни повел ее в арабский город. Они пришли к священным колодцам, воды которых, по поверию, сливаются под землей с водами священного меккского родника Земзем. Вокруг колодца шагал верблюд, обреченный до самой смерти вечно кружить под журчание вытекающей воды.

Оттуда Джованни и Джоконда прошли к Великой мечети, самой большой африканской мечети, где гибкий гений арабских архитекторов запечатлел в мозаике величие двух цивилизаций и двух религий. Пересекши обширный двор, они поднялись на минарет, откуда открывался вид на весь Керуан, белый и цвета слоновой кости, окруженный высокими стенами. На этом минарете находились мраморные солнечные часы, устроенные так, что они отмечали лишь часы молитв, – характерная принадлежность города, в котором зовы муэдзинов раздавались с восхода до заката солнца по пять раз в день в течение тысячи с лишним лет. Здесь солнце пылало как будто жарче, небо казалось бездоннее. Тишина, солнце, синева небес… Джоконда почувствовала, что мир и покой сходят ей в душу.

Риккардо не терял времени в Тунисе. Надо было посвятить Сальваторе в различные детали дела, уладить кое-что с властями в связи с признанием Кальтанизетти. К его удивлению, Сальваторе не только не предал огласке исчезновение сестры, а напротив, позаботился о том, чтобы газеты ничего о нем не упоминали. Риккардо всех поднял на ноги и добился обещания, что будут приняты самые энергичные меры для отыскания пропавшей девушки. Тем не менее, уезжал он в Керуан с тяжелым сердцем. Он все больше и больше проникался убеждением, что лишь один человек мог помочь ему – Си-Измаил. Если он и не имел прямого отношения к похищению, то ему, во всяком случае, стоило пальцем шевельнуть, чтобы привести в движение тайные силы, с которыми не могла конкурировать вся полиция Северной Африки вместе взятая. Обратиться к нему – значило идти на капитуляцию, признать себя побежденным. Но раз нет другого выхода – придется расплатиться таким способом.