Кристина Скай - И придет ночь

– Хорошо, хорошо! Да, я и правда удерживал эти трубы! А что поделаешь, если эта девка до того опустилась, что торгует подобным хламом! И это моя родная свояченица! Господи, да надо мной все графство со смеха покатывается!

– Все будут гоготать еще громче, если с вами произойдет несчастный случай, дорогой Чарлз. Конфуз, который лишит вас той дряблой части тела, с помощью которой вы намерены этой ночью получить удовольствие в постели с Анжеликой.

Англичанин побледнел.

– Вы... вы не посмеете!

Узкие губы, на которые падала тень от черной маски, растянулись в улыбке.

– Что ж, давайте проверим, посмею я или нет. Здесь и сейчас.

Миллбэнк стал бледным как полотно.

– Н-нет! Черт бы вас побрал!

– Очень хорошо. Полагаю, теперь вы навсегда забудете дорогу в Лэвиндер-Клоуз.

После небольшой паузы толстяк-баронет покорно кивнул.

– Не слышу.

– Я забуду дорогу к дому этой женщины.

На мгновение глаза разбойника опасно блеснули.

– К дому этой женщины? Про какую это женщину вы говорите, друг мой? Выражайтесь, пожалуйста, яснее, чтобы я вас понял.

Сэр Чарлз, хоть и грубиян, и хвастун, законченным дураком не был.

– В моих визитах ничего такого не было. В конце концов, какое мне до нее дело? – грубовато добавил он. – Ох уж эта сестра моей жены! Вся загвоздка в том, что она... – Прикосновение рапиры к шее привело его в чувство. – В общем, мне до нее нет никакого дела.

– Приятно слышать, – произнес Блэквуд бархатным голосом. – Помните это, Миллбэнк. А то, знаете ли, у меня повсюду уши. Если я обнаружу, что вы нарушили свое обещание...

В полумраке комнаты сверкнула его рапира. На пол упал кусочек белого льна. Там он и остался лежать, дрожа на ветру.

– Думаю, мы отлично поняли друг друга. Не так ли?

– Д-да...

– Ну и прекрасно. А теперь позвольте полюбопытствовать, откуда у вас столько золота?

– Какого еще золота?

Блэквуд вынул из кармана Миллбэнка толстый кошелек и швырнул его на ковер.

– Вот какого.

– Я... я выиграл его в карты. Мне повезло.

– Но вас не было в игорном доме. – Разбойник был непреклонен. – Ни вчера, ни сегодня.

Сэра Чарлза бросило в пот.

– Я играл на деньги с одним своим приятелем.

– Ну да, конечно. – Разбойник снова потянулся к рапире.

Затем он нахмурился. До его слуха донеслись голоса, звучавшие внизу, в холле.

– Ну-ка повернись, – приказал он баронету, с которого градом катил пот.

Ловким движением Блэквуд отрезал лоскут от дамастовых занавесок Анжелики и завязал сэру Чарлзу глаза.

– А теперь считай до пятисот и не двигайся с места. Понял?

– Как тут не понять.

– Рад это слышать. Можешь начинать.

И англичанин стал считать. Голос его при этом дрожал. Подождав немного, Блэквуд проскользнул обратно в альков. Но прежде он облегчил вес кошелька Миллбэнка, битком набитого золотыми соверенами, примерно вполовину. Этим деньгам он сможет найти более достойное применение – например, отдать их Силвер Сен-Клер.

Миллбэнк дошел до тридцати пяти, когда разбойник скрылся в темноте за окном. Когда он досчитал до девяноста, Анжелика распахнула дверь будуара. Она удивленно сложила румяные губки, когда увидела, чем занят сэр Чарлз, и заметила разрезанную занавеску, колышущуюся на ветру.

– Чарлз? Что ты тут делать? И зачем повязка на глаза? Один из твой глупый шутка?

– Анжелика? Посмотри, у меня за спиной никого нет? Есть еще кто-нибудь в комнате?

– Нет, конечно! Только я есть. Но почему...

– Тогда заткнись, черт бы тебя побрал, и сними с меня поскорей эту повязку, – приказал разгневанный Миллбэнк.

– Вот болван, где тебя нелегкая носила? Дураком родился, дураком и помрешь, – констатировал Джонас, взирая на одетую в черное фигуру, которая осторожно прислонилась к двери. – Ну и в какую переделку вы угодили на этот раз, мастер Люк?

– Так, пустяки, Джонас. – Человек в черном слегка пошатывался. – Один из приспешников Карлайла всадил в меня пулю, только и всего. – Нахмурившись, он стащил с себя плащ.

– Господи, второй раз уже! Мальчишка, да ты весь в крови! Что у тебя в башке – мозги или опилки? – Джонас бросился к Люку и успел вовремя подхватить его, иначе бы тот упал. Он со злостью посмотрел на этого сорванца, который вырос у него на глазах. Когда Люку было семь лет, Джонас был назначен его воспитателем. – Не умеешь ты идти на уступки, – пробормотал он, стаскивая с Люка пропитанную кровью льняную рубашку. – Вечно поступаешь по-своему. Одним словом, истинный Деламер, от макушки твоей упрямой башки и до кончиков пальцев.

– Никакой я больше не Деламер, – пробормотала его полубессознательная ноша. – Просто Блэквуд. Чертов разбойник, которого разыскивают от Нориджа и до Ноттингема. Знаешь, я пользуюсь бешеным успехом у леди.

– Как же, у леди. У девиц легкого поведения, вы хотите сказать. Весь в отца. Старый Эндрю тоже был не человек, а порох. До того как встретил вашу матушку, конечно. Уж она-то умела с ним обращаться. Он повиновался каждому ее слову. – При виде рваной раны на плече у Люка старый слуга нахмурился. – Как же мне хочется, чтобы герцогиня сейчас была здесь!

Люк вцепился в запястье Джонаса:

– Не говори им. Пожалуйста. Я убегу, если ты скажешь, и вам меня никогда не найти.

– Прекратите истерику, мастер Люк. От Джонаса Фергюсона они ничего не услышат. По-моему, я уже успел доказать, что умею держать язык за зубами. Но настанет день и они обо всем узнают. И когда придет этот день, я ни за что тебя не покину, мальчик мой. Мне хочется полюбоваться тем, как тебе зададут жару, да так, что только пух и перья полетят!

Люк хотел рассмеяться, но выдавил из себя лишь какой-то неопределенный звук.

– Договорились.

– Ну а теперь кончайте болтать. Я попытаюсь вытащить из раны этот кусок свинца.

При мерцающем свете старый слуга осмотрел рану Люка, промыл ее хорошенько бренди и провел лезвие ножа сквозь пламя свечи.

Зажав в руке нож, он, нахмурившись, нагнулся над своим недвижимым пациентом. Он помог этому парню выкарабкаться, после того как тот первый раз упал с лошади. Выхаживал его, когда он в детстве свалился с яблони и потерял сознание.

А после года, проведенного им в трюме плавучей английской тюрьмы, Джонасу пришлось собирать его буквально по кусочкам.

И теперь он его ни за что не предаст. Так думал Джонас, склонившийся над раной.

– Будет больно, мастер Люк. Но вам, полагаю, это и так известно.

Его подопечный, теперь уже не мальчишка, а вполне взрослый мужчина двадцати восьми лет от роду, приоткрыл один глаз.

– Всегда бывает больно, Джонас. Что бы человек ни делал, все причиняет ему страдания. Разве ты этого не знал?