Роберт Стивенс - Тайна королевы Елисаветы

— В таком случае, не оставайтесь, оставьте меня одну.

— Хотите, я оставлю вам своих людей? Они защитят вас.

— И моего пажа тоже? Но ведь он не достаточно силен, чтобы защищаться против Румнея и его людей.

— В таком случае я оставлю вам тех из людей, которые присоединились к нам из шайки Румнея.

— Конечно, эти несчастные раненые останутся со мной, так как они не могут ехать дальше. Остальные четверо останутся здесь, пока не увидят вдали Румнея: тогда они сбегут или останутся тоже здесь, но погибнут все от его мстительной руки.

— Но если я оставлю при них Боттля и Антония?

— Да, конечно, если эти всадники окажутся гонцами королевы, для вас будет лучше, если ваши верные слуги погибнут, а вы сами спасетесь.

— Сударыня, я не заслужил этой насмешки. Верьте мне, что я не трушу за свою жизнь, а спасаю чужую, впрочем вы ведь ничего не знаете об этом. Как жаль, что это еще не завтрашний вечер, тогда бы увидели, как мало я берегу собственную жизнь. Но еще в продолжении целых суток я не имею права располагать собою.

Анна не обратила никакого внимания на его слова, смысл которых ей остался непонятен.

— Почему же вы остаетесь здесь? — спросила она. — Разве я прошу вас оставаться из-за меня? Уезжайте и берите с собой своих людей: они наверное вам еще понадобятся.

— Да, это верно, — ответил Мерриот, думая только о том, что действительно следы трех людей заметнее, чем следы одного.

— Ваши оба спутника — здоровые и сильные люди, — продолжала она, — но вряд ли они станут защищать меня ради меня самой: этот пуританин действует только по вашему приказанию.

— Это верно, — пробормотал Гель рассеянно. — Против целой шайки разбойников шесть человек ничего не поделают, особенно, если им приходится сражаться только для того, чтобы защитить слабую женщину: на это способен только дворянин. А тот дворянин, который рискует своей жизнью ради женщины непременно рассчитывает на то, что она вознаградит его за подобную преданность, в которой высказалась вся его любовь к ней.

В комнате воцарилось молчание. Она ни единым звуком не выдала своих чувств, охвативших ее при этом первом открытом признании в любви с его стороны; из этого он мог убедиться в том, что признание это не явилось для нее неожиданным.

— Как безжалостна ко мне судьба! — заговорила она вдруг тихим, прочувствованным голосом. — Только вы один, как истый джентльмен, готовы защищать меня до последней капли крови, только вы со своим благородным и мужественным сердцем могли бы устоять против всех опасностей и победить их, только вы при своем умении ладить с этими людьми сумели бы заставить их выступить в мою защиту, только ваше присутствие здесь могло бы меня спасти от этого негодяя, но судьба так жестока, что вы должны оставить меня, чтобы спастись самому, так не медлите же и уезжайте и предоставьте меня моей судьбе.

Она кончила почти шепотом и лежала неподвижная и бледная, как бы не в силах даже думать о том, что ей предстоит.

— Сударыня, — воскликнул Гель вне себя, — разве я могу еще выбирать? Если это Румней со своими людьми, я не могу оставить вас одну и уйти самому. Если же это гонцы королевы, я не могу остаться с вами. Неужели вы действительно не можете проехать еще немного верхом? Неужели это невозможно? Постарайтесь собраться с силами, переломите себя и встаньте.

Вместо ответа она только безнадежно улыбнулась и промолчала.

— В таком случае, до свидания, — сказал он отрывисто и, круто повернув, пошел к дверям.

Тихий стон остановил его, он обернулся и посмотрел на нее; сердце его, переставшее почти биться, когда он так решительно отошел от нее, забилось вдруг с удвоенной силой.

Она не смотрела на него и не переменила своей позы, но при свете огня видно было, что на глазах ее стоят слезы.

Он стоял и смотрел на нее, а она тихо всхлипывала, как бы покорно приготовляясь к ужасной судьбе, ожидавшей ее, — к тому, что она будет оставлена совершенно одна в пустом доме и во власти негодяя, от которого ей нечего ждать пощады.

Когда Мерриот, не помня себя, бросился опять к ней, по лицу ее уже струились ручьи слез.

— Сударыня, — сказал он, бросаясь перед ней на колени и осторожно прикасаясь к ее опущенной руке, — не бойтесь, я останусь с вами, хотя и рискую своей жизнью и изменяю делу, которому посвятил все свои силы, но я не могу оставить вас в таком беспомощном положении. Пусть простит меня Бог, пусть простят меня те, ради которых я рисковал жизнью все эти четыре дня; пусть простят меня мои предки, которые не изменяли никогда данному слову ни из боязни перед другими, ни из любви к женщине. Но я люблю вас! Я дорого плачу за право держать вас в своих объятиях, я люблю вас!

Он отпустил ее руки и обвил ее стан, она не только не сопротивлялась, но даже обеими руками обняла его за шею. Она уже не плакала, но на щеках ее виднелись еще слезы, и ноздри ее слегка раздувались, личико ее так близко наклонилось к нему, что губы ее почти касались его губ. И когда он стал безумно целовать их, она не выказала ни малейшего сопротивления.

— О божество мое! — шептал он, не помня себя, стараясь заглянуть в ее глаза, в которых он читал отражение того, что так красноречиво говорили его собственные, — никогда не думал я, что окажусь так слаб и в то же время испытаю столько радости. Хотя я рискую своей жизнью и своей миссией, но в эту минуту я ни о чем не жалею. В эту минуту ты меня любишь, не так ли? Иначе все поцелуи на свете лгут, и все глаза также лгут. Скажи мне, дорогая, правда ли, ты любишь меня, или это все прекрасный сон?

— Неужели вы хотите, чтобы уста мои повторили словами то, что уже выразили на деле? — ответила она шепотом, как будто едва владея собой.

— Я не убивал твоего брата, — продолжал он, все еще глядя ей в глаза. — Этому ты должна верить, но мне кажется, что даже если бы нас разделяла кровь твоего брата, так и то ты все же должна была бы любить меня.

Она ничего не отвечала, и когда он опять хотел заговорить, она прижалась своими устами к его устам и таким образом заставила его замолчать.

Потом вдруг в мгновение ока, она изо всей силы оттолкнула его от себя и осталась стоять, прислушиваясь к чему-то.

XVIII. Прибытие всадников

По дороге слышен был топот конских копыт. Мерриот быстро поднялся с колен, обернулся и пошел навстречу Боттлю, входившему в дверь.

— Все готово к отъезду, сэр, — сказал Боттль.

— Мы никуда не поедем, — спокойно ответил Мерриот, стараясь не выдать своего волнения. — Мы останемся здесь всю ночь и, может быть, еще дольше.

— Останемся здесь? — спросил Кит, с удивлением глядя на Мерриота.