Синтия Томасон - Песня реки

Филип с Анри уединились в библиотеке.

– Это все? – спросил Анри, когда Филип закончил рассказ.

– Думаю, что все. Так по крайней мере я услышал эту историю от Анны. И я верю ей.

– К сожалению, от твоей веры мало что зависит. Это судья будет решать, верить или не верить. Только он правомочен выбрать версию убийства. А если, безутешная вдова подкрепит свою версию щедрым вознаграждением?.. Кроме того, существует оголтелый свидетель, готовый доказать вину Анны.

– Ба! – фыркнул Филип. – Это Джейк Финн? Нашел свидетеля! Кто станет принимать всерьез это ничтожество? На нем написано, что он слабоумен с рождения.

– Может, и так, но он присутствовал там. И никого другого не было, за исключением, разумеется, жертвы… и обвиняемой.

– Значат ли твои слова, что у Анны нет шанса?

– Я этого вовсе не говорю. Я могу только сказать, что Анна нуждается в хорошем адвокате и, к счастью для нее, он у нее есть.

Филип широко улыбнулся брату.

– В который раз ты выручаешь меня. Что нам теперь нужно делать, Анри?

– Нам не нужно делать ничего. Ты слишком глубоко увяз с этой девушкой. Я знаю, как ты очертя голову бросаешься решать вопросы, совершенно не сообразуясь со степенью риска. А здесь на карту поставлено слишком много. Поэтому я даже боюсь подумать, как ты сможешь повести себя в этом случае.

Филип открыл рот, чтобы самым решительным образом опровергнуть обвинение в легкомыслии, но Анри жестом остановил его и продолжил:

– С другой стороны, у меня еще по горло другой работы. Как только я разгружусь, постараюсь сразу же выехать на место и кое-что разнюхать. А пока поговорю с Анной о том инциденте в городке и несчастном случае возле озера. Даже мельчайшие детали могут оказаться ценными для доказательства ее невиновности. Потом отправлюсь в Кейп-де-Райв и попытаюсь разыскать кого-то еще, кто был в тот день за покерным столом. Может быть, эти люди вспомнят что-то важное в поведении Уилкса. И наконец, займусь поисками одной вещи, которая поможет вернуть Анне доброе имя.

– Что за вещь?

– Труп, разумеется. Должен же где-то быть дядя Мик. Возможно, за это время его тело стало неузнаваемо, но одежда-то должна сохраниться. Поэтому мне нужно знать, как он был одет в тот злополучный день.

– Отличный план, – согласился Филип. – А как быть с Анной? Она хочет уезжать. Не лучше ли ей задержаться здесь на какое-то время? Как ты думаешь, стоит мне попытаться убедить ее?

Анри, казалось, весь ушел в созерцание янтарного содержимого своего стакана. Закончив исследование бренди, Анри поднял свои добрые и умные зеленые глаза, такие точно, какими их привык видеть старший брат.

– Я знаю, какой ответ ты хотел бы услышать от меня, Филип. Мне очень жаль разочаровывать тебя, но я думаю, Анна права. Чем скорее она уедет отсюда, тем лучше для нее. Будь она моим… другом, я бы как можно раньше посадил ее на корабль до Бостона. И как се адвокат я настоятельно советую тебе сделать это.

После разговора с братом Филип вспомнил, что должен еще выполнить свое обещание перед матерью. Моника заманивала его к себе, потому что хотела что-то сказать ему, а что – он прекрасно знал. Она собиралась расспросить его об Анне.

Когда он поднялся по лестнице и направился в конец коридора к ее спальне, в голове у него уже сложилось твердое решение. Он постарается рассказать матери как можно меньше – как для ее, так и для общего блага. Пусть Моника лучше пребывает в неведении, чем по неосторожности совершит какие-нибудь ошибочные действия.

Филип постучал в спальню. Моника увидела сына в дверях и рукой поманила его войти. Он прошел по толстому восточному ковру через всю комнату к ее постели. Моника лежала с открытой книгой на коленях, привалившись к подушкам. Приглашая Филипа сесть, она похлопала по краю постели.

– Как долго ты пробудешь дома в этот раз, cheri?

– Только несколько дней, мама. Мне придется отбыть на Карибы. Кофейные зерна в Сан-Себастьяне должны собрать на следующей неделе. Нужно проконтролировать, чтобы их упаковали должным образом.

– А как же Анна? Когда отправляется корабль в Бостон?

– Скоро. «Морской ястреб» может отплыть уже в воскресенье. Я вижу, как она тревожится, и у меня нет оснований тянуть с этим делом.

Моника медленно кивнула и с пониманием посмотрела на сына.

– От чего она бежит, твоя Анна? – спросила она, щуря свои серые прекрасные глаза.

– Бежит? Мама, откуда такие мысли? Я же рассказал тебе…

– Я знаю, что ты рассказал мне, но я видела ее глаза. В них печаль и опустошенность. Несчастная девушка больно ранена. Надеюсь, это не ты ее обидел? Скажи мне, Филип.

Филип взял в свои ладони руку Моники. Ему следовало бы получше изучить свою мать, вместо того чтобы затевать с ней игру в кошки-мышки. Поразительная интуиция Моники Бришар была вне пределов его понимания. – Ты все улавливаешь, мама. Даже чересчур – благодаря своему врожденному дару. Но я не обижал Анну. Дело не в этом.

– Я так и думала, но всегда лучше получить подтверждение. Тогда в чем же?

– Этого я пока не могу сказать тебе, мама. Я хочу оградить тебя от лишних тревог, равно как и защитить Анну. К чему тебе эти объяснения? У тебя есть необыкновенное чутье, оно, как всегда, служит тебе исправно. Ты бы рассказала, как это ты нутром все чуешь.

Моника положила голову на подушки и со вздохом повернула лицо к Филипу. Словно вдруг перешагнула через невыразимо глубокую печаль.

– Я помню тот день, когда они убили твоего отца… Ты знаешь, я была в подвале, в нашем тайном убежище. Я видела оттуда, как он упал на землю перед домом. Тогда я подумала, что мое сердце не перенесет утраты и разорвется от горя. Это была ужасная несправедливость. Мне казалось, худшей боли не может быть. А потом, когда в тот же день эти подонки устроили пожар в нашем доме, боль стала еще сильнее. Я была на волоске от полного краха. В один день мы могли потерять все наши ценности, все, что мы с Клодом наживали столько лет. И та боль не покидала меня очень долго, пока внутри что-то не умерло.

Возникло ощущение, словно в душе погасили свет и он никогда больше не зажжется. И сегодня, когда я смотрю на себя в зеркало, я знаю, это не та Моника Бришар. Эта Моника стала старше и внутренне проще, будто ее стесали точильным камнем. И лучик простодушной доверчивости уже никогда не вернется в ее глаза.

В тех случаях, когда мы теряем так много, что это почти невозможно вынести, боль навсегда отпечатывается на наших лицах. И тот, кому однажды выпало тяжелое испытание, способен видеть эту печать у других. Когда я смотрю на Анну, я вижу прекрасную девушку, но я также вижу, что в ее глазах недостает того самого лучика. Он должен быть, но его нет. Его отняли у нее, и, подобно мне, она никогда не получит его обратно.