Саманта Гарвер - Тайный шепот

Условия для исследования руин были весьма неподходящими: фонарь толком не освещал ни коридор, ни немногие уцелевшие комнаты. Подняв фонарь над головой, Бенедикт видел почерневший потолок, а внизу на стенах – черные пятна – видимо, тут люди бежали, спасаясь от огня.

Он услышал, как рядом вздохнула Харриет.

В мерцающем свете фонаря Бенедикт различал ее черты, видел глаза, плотно сжатые губы, рельефно выделявшиеся на лице, и сосредоточенно наморщенный лоб. Она выглядела очень грустной.

Когда Харриет на него посмотрела, Бенедикт подумал, что еще она очень красивая.

– В комнаты заходить будем? – Она говорила приглушенным голосом, словно они находились в гробнице.

В общем-то, с учетом ужасного прошлого этого места, так оно и было.

Бенедикт кивнул, направляясь в первую комнату, совершенно пустую, если не считать кучи пепла на полу, оставшейся от сгоревшей мебели. Окна в ней давно заколотили.

Перешли в другую комнату. Бенедикт носком ботинка толкнул что-то серебряное в кучке пепла – по полу покатился подсвечник. Подсвечники, восковые свечи в которых растаяли и стекли на холодный пол, висели и на стенах комнаты.

– Это место вполне можно использовать. – Харриет высказала вслух то, о чем он и сам думал. Легонько прикоснувшись к подлокотнику сгоревшего кресла, она продолжала: – Понимаешь, Бенедикт, ведь никто не видел, как капитан Рочестер убил свою жену или спалил дом… А что, если пожар случился совсем не по той причине, как все привыкли думать?

Он вскинул бровь:

– Разве слуги не слышали, как они ссорились?

– Все ссорятся. И это не обязательно предисловие к убийству. А вдруг Уоррен Рочестер любил Аннабель?

Бенедикт посмотрел на Харриет – свет фонаря не падал на нее, и она казалась просто тенью.

– Я видел, как любовь заставляла мужчин совершать ужасные вещи.

– Тогда это не любовь, правда? Я, конечно, не специалист в этом вопросе, но видела, как любили мои друзья, и это их возвышало. И даже если все рушилось и сердца разбивались, это приводило к печали, но никак не к безумию. Мне кажется, есть более темное чувство, какое-то порочное, которое маскируется под любовь и заставляет людей совершать ужасные поступки.

Бенедикт подошел ближе и осветил Харриет фонарем. Она не смотрела на него, уставившись на кресло невидящим взглядом, и в ее хмурости было что-то тревожащее.

– Ты уверена, – тут он откашлялся, – что не отказалась от страсти к рассказам о привидениях ради историй о любви?

Харриет моргнула, посмотрела на него и скорчила гримаску:

– Прикуси-ка язык!

Бенедикт хмыкнул.

– Пойдем, – он кивнул на дверь, – здесь есть еще несколько комнат.

– Я понимаю, это звучит странно, – произнесла Харриет, вытерев пыльную руку об юбку и шагая вслед за Бенедиктом в комнату напротив, – и у меня нет никаких оснований так считать, но я не думаю, что Рочестер убил свою жену.

Через мгновение после этих слов дверь в третью комнату с грохотом захлопнулась. Харриет удивленно пискнула и наткнулась на Бенедикта.

Он бессознательно обнял ее за талию, не отрывая взгляда от фонаря. Пламя в нем резко вспыхнуло и погасло.

Некоторое время в комнате было слышно только их учащенное, напряженное дыхание. Потом Бенедикт произнес:

– Сквозняк.

– Да-да. Сквозняк в закрытом коридоре с наглухо заколоченными окнами, – сухо ответила Харриет, и он невольно рассмеялся.

Но улыбка его исчезла, потому что фонарь снова бесшумно загорелся.

Харриет приоткрыла рот, склонила голову набок, поглядев исподлобья сначала на фонарь, а потом на Бенедикта, и решительно повернула к двери, но замерла на месте, не успев сделать и шага. Глаза Бенедикта тоже расширились, когда он заглянул в комнату.

– Черт побери! – потрясенно произнес он: в это невозможно было поверить.

– Похоже, пожар вообще не затронул эту комнату, – выдохнула Харриет.

В камине, занимавшем большую часть комнаты, лежали кусочки несгоревших дров. Два огромных кресла с подлокотниками шириной чуть не со ствол дерева тоже стояли нетронутые. На спинках лежали подголовники с вышитыми на них большими цветами. Бенедикт подошел поближе и обнаружил лишь в одном углу комнаты небольшое обгоревшее местечко. В напольных подсвечниках застыли засохшие лужицы растопленного воска. Кушетка без спинки, придвинутая к стене, была в идеальном состоянии. Синие подушки с такой же вышивкой, как и на креслах, были чистыми и по-прежнему лежали на месте.

Бенедикт посмотрел на кушетку и внезапно представил на ней Харриет. Не сидящую, а лежащую на спине, с распущенными волосами – рыжеватые пряди метут каменный пол. Бенедикт представил себе ее расстегнутый лиф, обнаженные мягкие округлости груди и глаза, потемневшие от страсти. Юбка падает, обнажая совершенной формы лодыжки, мягкие икры, колени и бедра… Бедра, которые она приподнимает, чтобы обвить его ногами…

– Тут слишком жарко.

Слова вырвали его из мечтательного состояния. Боль и желание пронзили Бенедикта, он нахмурился и повернулся к Харриет, одновременно отметив, что в комнате действительно заметно потеплело.

Она прижимала ладони к раскрасневшимся щекам, глядя на кушетку так же напряженно, как и Бенедикт несколько мгновений назад. Почувствовав, что он на нее смотрит, Харриет встретилась с ним взглядом и быстро смущенно отвернулась.

Бенедикт почувствовал, что по спине течет пот, рубашка липнет к спине. Он посмотрел на камин, словно огонь мог по волшебству вспыхнуть в нем через сто прошедших лет. Бенедикт увидел, что волосы на затылке Харриет влажные, а из-за уха ползет капелька пота. Капелька проползла по изящной линии лица, оставила влажный след на шее и скатилась в ямку у ее основания. Засверкала, как звездочка, и с дразнящей медлительностью поползла вниз, в ложбинку между грудями.

Бенедикт аккуратно поставил фонарь на пол.

– Бенедикт, – произнесла Харриет так же прерывисто, как дышала. Грудь ее вздымалась, руки заметно дрожали. Она провела ладонями по юбке, а Бенедикт сократил расстояние между ними. – Ты это чувствуешь?

– Да, – шепнул он и прильнул к ее губам.

Харриет прожила на свете тридцать лет и давно решила, что не похожа на других женщин – она не умела сдерживаться и не разбиралась в правилах. Не в ее стиле было поддразнивать других, когда дело касалось важных вопросов, и она бы чувствовала себя полной дурой, если бы ей пришлось изображать из себя скромницу, что многие женщины делают с легкостью. Харриет была совсем другой – честной и открытой, и никогда еще она не испытывала такой благодарности к том}, что жила в мире с самой собой, чем сейчас, когда без колебаний вверила себя Бенедикту, отдавшись захлестнувшей их обоих страсти.