Джил Грегори - Моя долгожданная любовь

Они были одни в прерии; вдали то тут, то там им были видны фигуры других женщин, которые обшаривали землю, собирая корни и семена.

Два медведя так неслышно подошел к ней, что девушка, сосредоточившаяся на своей работе, даже не заметила. И теперь счастливая улыбка осветила ее лицо, на котором играли солнечные зайчики, когда она увидела перед собой гордую фигуру человека, ставшего для нее таким дорогим.

— Да, Два медведя, в тех случаях, когда я чувствую себя счастливой, — ответила девушка, и ее глаза засияли, как вспышки зеленого пламени на солнечном свету.

С помощью палки-копалки, короткой палки с утолщением на конце, она выкапывала какие-то корешки из земли и укладывала их в общую кучку.

— Ну и отчего же ты счастлива сегодня, Наездница-в-бурю?

— А почему бы и нет? — рассмеялась девушка, вставая и отряхивая землю с подола своей юбки из оленьей кожи; при этом ее длинные черные косы развевались вокруг спины. — Солнце сияет, как золото, небо такое голубое, каким не бывает даже море, а ветерок, мягче перышка, греет щеки.

Она весело щебетала, все еще держа в руке связку красной репы и стеблей чертополоха. На обветренных губах вождя заиграла улыбка.

— А я думаю, что тут есть иная причина, — сказал он, когда девушка вновь обернулась к нему.

Ее щеки разрумянились, а мягкий, розовый рот приоткрылся от смеха.

— Думаю, что у тебя легко на сердце потому, что приближается время, когда ты сможешь вернуться к мужу.

Подбородок девушки взлетел вверх, и она вдруг посерьезнела.

— Да, — вздохнула Брайони. — Ты прав, Два медведя. Каждый прожитый день и каждая ночь приближают меня к нему. Уже близки долгие дни лета. И тогда подойдет время, когда я смогу вернуться домой.

Шайен кивнул, и его глаза потемнели и затуманились. Брайони резко протянула руку и сжала его запястье:

— О Два медведя, не думай, что мне легко будет покинуть вас… Я полюбила вас. Вы стали для меня настоящим отцом, таким, каким никогда не был для меня даже мой родной отец.

Вождь улыбнулся и привлек ее к себе. Он обнял девушку, охватив длинными руками ее тонкую талию. Положив голову ему на плечо, Брайони заговорила дрожащим голосом:

— Я… я так благодарна за все, что вы сделали для меня. Вы так добры, так щедры и благородны. Когда я вспоминаю, что должна уйти от вас, у меня сердце переворачивается, ибо я оставлю часть своей души с вами. Но так или иначе, мое место с мужем.

— Так это долг заставляет тебя думать о возвращении, моя на'ц? — нахмурился Два медведя, держа ее за плечо. — Или ты действительно хочешь бросить меня, Быстрого оленя и всех остальных, кто считает тебя одной из нас?

— Нет, не долг призывает меня, — прошептала Брайони с широко открытыми, серьезными глазами, в которых отражалось сияние солнца. — Речь идет о любви, Два медведя, только о любви. Я должна уйти к мужу или вечно тосковать. Он нужен мне.

Глаза вождя на минуту закрылись.

— Значит, — сказал он очень спокойно, — так тому и быть.

— Два медведя, может быть, есть возможность того, чтобы мы все жили вместе? — вырвалось у девушки, и она опять прильнула к вождю и положила голову ему на плечо. — Ведь я люблю и тебя, и Женщину-антилопу, и…

— И Быстрого оленя? — Вождь надеялся, что красавец-воин найдет дорогу к сердцу Наездницы-в-бурю и таким образом удержит ее здесь. Поэтому он с особым вниманием ожидал ее ответа.

— Да, я люблю Быстрого оленя. Но как друга, как брата. Не так, как я люблю мужа. Для меня существует только один любимый муж, и это Джим. И так тому и быть.

Два медведя улыбнулся тому, что она, как эхо, повторила его собственные слова. На сердце у него был камень, и все же он догадывался, каким будет ее ответ.

— Решение остается за тобой, Наездница-в-бурю, — подтвердил он. — Но еще не время. Возможно, Быстрый олень сумеет изменить твое решение за оставшееся время.

— Нет, — улыбнулась девушка сквозь застилавшие глаза слезы. — Нет, мой ниху', он не сможет изменить его.

Когда она назвала его по-шайенски «отцом», у вождя перехватило дыхание. Он изумленно смотрел на нее, и его мудрые черные глаза загорелись радостью.

— Ты впервые назвала меня так, маленькая на'ц, — удивился он, и Брайони кивнула, а глаза ее блестели от слез.

— Так я чувствую в глубине души, — ответила девушка и, подняв его руку, поднесла ее к губам и поцеловала. — Даже когда я буду далеко от вас, я сохраню свою любовь к вам в своем сердце. Вы всегда будете моим ниху', а я — вашей на'ц.

После этого они обнялись, и любовь разливалась в душе отца и дочери, как нежно журчащая речка.

Дни становились длиннее и жарче, и ветер, когда-то обдувавший лицо Брайони, как прикосновение легкого перышка, теперь завывал с огромной силой, проносясь над иссохшей землей. Дикая жара высушивала траву, которая так обильно поднялась весной и превратила равнины в жгучее пекло, из которого невозможно было выбраться.

Солнце над головой казалось огненным кругом, и его обжигающий жар уничтожил плоды весны: дикорастущие цветы увяли, корни и семена засохли, земля запеклась и стала бурой и потрескавшейся. Вода в водоемах испарилась, и понемногу иссякли запасы воды, так аккуратно накапливаемой шайенами в сосудах, именуемых хистайвиц. От марева, стоявшего в воздухе, небосвод окрасился в багряный цвет, и казалось, что вся выжженная, обдуваемая ветрами прерия опалена пылающими небесами.

Несколько позднее, в июле, в прерии прошли сильные грозы; зазубренные стрелы огненных молний прорезали сумеречное небо, а гром громыхал, как пушечные выстрелы. Много-Орлиных-Перьев воссылал слова признательности в адрес Хеаммавихио, Мудрого-Там-Наверху, который послал большого Буревестника для их спасения, и все шайены вздохнули с радостью и облегчением. Сразу же после этого началась подготовка к празднику Восстановления Священных Стрел. И Брайони поняла, что наступает долгожданный момент, когда она может возвратиться домой.

Два медведя послал за ней в один из вечеров, и они долго беседовали, пока не стал угасать костер в его типи. Было решено выехать, когда луна будет в своей второй четверти, с тем чтобы вождю, который намеревался сопровождать Брайони, хватило времени вернуться в лагерь до начала церемонии Священных Стрел, важнейшего ритуального празднества шайенов. С одной стороны, Брайони ужасно хотелось присутствовать на этой самой глубоко почитаемой четырехдневной церемонии с привлечением драгоценной связки лисьих шкур, посвященных четырем Священным Стрелам. Но, с другой, — она не могла дождаться той минуты, когда отправится домой, к Джиму, к которому стремилась всей душой. Теперь он снился ей каждую ночь; это были сны, наполненные счастьем и любовью; в них он радостно простирал к ней руки. В эти последние дни в индейском стане она чувствовала себя как на крыльях, ее переполняло пьянящее возбуждение.