Лидия Джойс - Искушение ночи

Солнце скрылось за облаками, и момент был нарушен. Байрон вздохнул. Ему бы следовало радоваться, потому что чем темнее, тем безопаснее для него, но он не мог подавить в себе легкое сожаление.

– Все это не похоже на холмистые фермерские земли, к которым я привыкла, но не менее красиво.

Байрон улыбнулся:

– Скоро вы начнете повторять сентиментальности известных поэтов, принадлежащих к Озерной школе, как их прозвали.

Виктория фыркнула:

– Вы слишком цинично оцениваете Братство прерафаэлитов, а я – Вордсворта и Колриджа. – Она бросила взгляд на ступени. – Очень хочется подняться еще выше, но я трусиха и боюсь рисковать своей шеей.

– Благоразумие не трусость.

Виктория бросила на Рейберна раздраженный взгляд.

– Пожалуй, мне лучше спуститься, – сказала она. – Больше здесь смотреть нечего. А то промокнем до нитки. Вот-вот развернутся хляби небесные.

Сойдя вниз, Рейберн протянул Виктории руку, и они прошли через пролом в стене. В этот момент хлынул ливень.– Однажды я уже промокла из-за вас! – воскликнула Виктория, высвободилась и бросилась в пристройку. Однако прежде чем добралась до навеса, рассмеялась, но не язвительно, по поводу тщетности попыток остаться сухой, – ее смех, казалось, исходил из самых недр земли.

Когда спустя некоторое время вошел Рейберн, Виктория стояла без шляпы и вешала плащ на колышек в балке крыши. С нее стекала вода, волосы растрепались, глаза блестели, щеки пылали.

– Как бы не разболеться, – произнесла Виктория. – Я вымокла до нитки. А мне скоро уезжать, неделя на исходе.

Байрон снял пальто и шляпу и повесил рядом с ее плащом.

– Вряд ли это случится, вы достаточно выносливы, – произнес он.

Виктория усмехнулась:

– Могли бы притвориться, что раскаиваетесь.

– Притворился бы, если бы не видел, как вы веселитесь.

Виктория действительно сконфузилась.

– Значит, вы слышали?

– Как колокольчик. Это было, мягко говоря, неожиданно. – Рейберн вопросительно посмотрел на нее.

Виктория долго молчала, потом стала медленно стягивать перчатки.

– Вы, видимо, решили, что я сумасшедшая, – сказала она.

– Отнюдь нет. – Он тоже снял перчатки и взял ее за руку. Его рука была холодна, а у нее просто ледяная. Рейберн нахмурился. – Где-то здесь должны быть дрова.

Виктория высвободила руку и огляделась.

– Вон там, – сказала она, кивком указав в угол, где стояла койка пастуха, и добавила: – Мне не хотелось бы лишать кого-то возможности согреться.

Байрон махнул рукой и подошел к койке, из-под которой виднелись дрова.

– Пастухи приходят в свои укрытия за несколько недель до начала отела, чтобы проверить запасы. Им вовсе не обязательно пользоваться этой пристройкой. Так что считайте это платой за аренду.

И он посмотрел на обугленное пятно кострища на полу, которое еще больше потемнело от дождя, проникавшего сквозь отверстие в крыше.

– У двери? – спросила Виктория.

Байрон кивнул, взял охапку валежника и отнес к двери, где расположил ветки по одну сторону порога. Затем вынул спички из кармана, и с третьей попытки огонь разгорелся. Скачущие шипящие языки огня двинулись от растопки к дровам, которые разгорелись ровным пламенем.

Ее взгляд скользнул на дверной проем, закрытый завесой дождя. Байрон расстелил одеяло, расставил посуду и еду, которую привез для пикника.

Виктория вздохнула:

– Вам никогда не хочется улететь, парить в воздухе?..

Он вспомнил усмешку на лице Летиции, когда та, сидя в своей гостиной, оскорбляла его; охваченный безумным порывом, он поскакал на север в Йоркшир, затем отправился в Лондон прожигать жизнь после помолвки Шарлотты с Уиллом Уитфордом, а еще раньше в отчаянии принял решение никогда больше не раскрывать своих чувств перед другими, после того как Уилл был потрясен до ужаса, до отвращения.

Однако Виктория имела в виду не смятение, негодование и отчаяние. Он вспомнил свое детство, дни, проведенные в затененных комнатах, где за толстыми бархатными занавесями был целый мир света, который он мог видеть лишь изредка, когда наставники и няньки стояли к нему спиной. Он вспомнил, как украдкой впивался взглядом в синее небо и изумрудные лужайки, а на следующий день страдал от лихорадки и боли. Как служанки в детской клохтали над ним, удивляясь, что он умудрился обжечься. Как мог бы он объяснить, что лужайки и парк словно взывали к какой-то задыхающейся части его сердца? Как мог бы он сказать им, что поменялся бы местами с придурковатым сыном садовника, лишь бы иметь возможность бегать босиком, с непокрытой головой по траве, чтобы солнце целовало его лицо...

Он устремил взгляд на дождь, на окутанное тучами небо чуть светлее сумеречного. Это его мир – часы, когда солнце закрыто бурей, мгновения зимних рассветов и закатов, когда свет слаб и немощен. Ни к чему жаждать солнца, как тот глупый мальчик. Но какая-то его часть все еще жаждала.

Видя, что Рейберн мучительно размышляет, Виктория не сводила с него глаз. Лицо у нее было напряженное, она как будто ждала, что он отмахнется от нее, но под напряжением проскальзывали сочувствие и понимание.

– Кажется, я догадываюсь, о чем вы говорите, – произнес наконец Рейберн.

Дождь пошел на убыль и теперь моросил. Сквозь дверной проем Виктория видела местность ниже холма, где несколько мокрых овец сгрудились на поле, а дым из труб закручивался изящными струйками и снова прижимался к земле. Прохладный воздух был так влажен, что его почти можно было пить, и Виктория подумала, что на вкус он сладкий и коричневого цвета, как та земля, которой он пахнет.

– Что вы будете делать, Виктория?

Виктория очнулась, внезапно разбуженная звуком голоса Рейберна. Она хотела притвориться, будто не поняла, о чем речь, но подумала, что это бессмысленно.

– Когда вернусь домой? Буду принимать каждый день таким, каков он есть. Что еще мне остается? Вы упрекали меня в том, что я лгу сама себе. Но как я могу строить планы, если сама не знаю, чего хочу?

– Разумно.

Виктория обернулась, чтобы взглянуть на него, подхлестываемая тем же ощущением преграды, расстояния между ними, которое преследовало ее с самого приезда в Рейберн-Корт.

– А вы... чего хотите вы?

Байрон невесело улыбнулся из сумрака у дверей, куда он отошел, когда дождь стал стихать. Его волосы высохли и превратились в беспорядочные пряди, придавая его грубой внешности нечто роковое.– Я герцог Рейберн. Чего я могу желать? Виктория усмехнулась:

– Достроить Дауджер-Хаус. Сделать Рейберн-Корт пригодным для жилья, а земли – приносящими доход. Жениться – пусть не на Легации. Иметь наследника, вы ведь детскую не просто так построили. Вы хотите счастья, как и все люди.