Роксана Гедеон - Валтасаров пир

– Нужно обратиться к вашему банкиру, мадам. Только он в состоянии выдать такую сумму.

– И кто же этот банкир? – спросила я простодушно, ибо действительно никогда этим не интересовалась.

– Рене Клавьер, мадам. И будет лучше, если вы сами проведете переговоры.

Я долго думала, прикусив губу. Мне бы не хотелось встречаться с Клавьером, я бы предпочла финансиста, который относится ко мне по-деловому. А этот буржуа явно чего-то хочет. Достаточно вспомнить тот букет… «Я восхищался вами на острове и восхищен поныне!»

Отбросив сомнения, я написала письмо – очень сухое и деловое, – в котором спрашивала, не найдется ли у господина Клавьера времени принять меня в своем банке. На следующее утро я получила ответ, в котором Клавьер в весьма вежливых и учтивых выражениях сообщал, что примет меня сегодня от пяти до шести часов вечера. Он писал в том же тоне, что и я.

И он явно издевался. Рассердившись, я бросила письмо в огонь и с удовольствием наблюдала, как бумагу пожирает пламя.

Банк Клавьера находился не так уж далеко от моего дома, на Кур-ля-Рен, но я все равно опоздала и сделала это, разумеется, умышленно. Человек, который так искусно поддел меня, может меня и подождать. В конце концов, принц и принцесса д'Энен – то есть я и мой муж – являются очень важными клиентами, и ради них можно стерпеть многое.

Я оделась как можно изящнее – в лазурное платье с жемчужной отделкой и бархатными лентами на корсаже; в ушах у меня были скромные бриллиантовые сережки, издающие при повороте головы мелодичный звон и отбрасывающие загадочную тень на щеки. Нужно было дать понять этому человеку, что я аристократка, а он – буржуа. И он не имеет права насмехаться надо мной.

– Будьте осторожны, мадам! – предупредил меня Паулино. – Если он будет требовать больше двадцати процентов – не соглашайтесь! Этот Клавьер – он настоящая акула.

Я попросила растолковать мне, что значат эти самые проценты. В финансовых делах я была профаном, да и не хотела в них вникать. Аристократки не должны этим заниматься, это я усвоила с монастыря. И к тому же я не собиралась брать нынешнюю ситуацию за правило. Если бы Эмманюэль был дома, он бы сам отправился к Клавьеру.

Один из клерков банкира встретил меня уже у двери и повел наверх. Раньше я слышала обрывки сплетен о том, что Клавьер сказочно богат, но здесь, в здании банка, я не заметила ничего особенного. Темные каменные стены, широкая лестница с высокими ступеньками, одетые в черное строгие клерки…

– Прошу вас, мадам.

Я оказалась в кабинете – святая святых этого финансового магната. Помещение было обставлено тяжелой мебелью орехового дерева, пол устлан простым сосновым паркетом, на сейфе – статуэтки Юния Брута и Джорджа Вашингтона, на стенах – деревянная обшивка. Сурово, строго, по-деловому… Здесь не было даже камина, и я невольно поежилась.

– Чем обязан вашему посещению, сударыня?

Банкир поднялся мне навстречу, пододвинул стул, и я села, считая излишней любезностью протягивать ему руку.

– К вам можно прийти только по одной причине, господин Клавьер, – за деньгами. За ними-то я и пришла.

– Какой решительный поступок для аристократки!

Он сел напротив, и я могла рассмотреть его повнимательнее. С той давнишней встречи я запомнила только его волосы – белокурые, густые, волнистые. Причесан он был безукоризненно, но все равно… все равно выглядел как разбойник. И все эти безупречные манеры – только прикрытие. Что-то в нем было такое, чего я не понимала. Его серые глаза лишь на первый взгляд смотрели почтительно, а на самом деле в них был юмор, цинизм и легкая издевка. Нет, он не аристократ. Пират с испанских кораблей, авантюрист, искатель приключений, шулер или каторжник – кто угодно, только не аристократ. А еще в нем было что-то южное, мятежное, необузданное, чего я инстинктивно боялась и что меня отталкивало.

– Уверяю вас, сударь, никакой решительности не потребовалось. Видит Бог, я даже с королевой говорю, не испытывая робости.

Я намекала на то, что вхожа к особам куда более высокопоставленным, чем он. Клавьер улыбнулся, опустив глаза.

– Ну а почему же сюда не пришел ваш муж?

– Мой муж придет тогда, когда сочтет нужным.

Я сказала это очень сухо, желая прервать дальнейшие расспросы.

– Я обычно не веду переговоров с женщинами.

– Моя подпись на векселе весит не меньше, господин Клавьер.

– Да, я знаю, принцесса.

Я вздрогнула. В его устах слово «принцесса» прозвучало почему-то не как мой титул, а как ласковое обращение – что-то вроде «моя красавица» или «моя прелесть». Мне это не понравилось. К тому же он смотрел на меня не так, как следовало банкиру: почтительно и по-деловому. Я словно забавляла его, и, заметив это, я почувствовала злость.

– Перейдемте скорее к делу. Мне нужно триста тысяч ливров, и как можно скорее. Мой отец всегда пользовался вашими услугами и говорил, что вы можете доставить такую сумму за сутки.

– Вы хотите открыть свой собственный кредит в моем банке?

Я смутно представляла себе, что такое кредит, но не хотела показать этого и холодно кивнула в ответ.

Клавьер смотрел на меня со странным любопытством, словно ему было чертовски интересно узнать, для чего же мне понадобились такие огромные деньги. Он не задал мне подобного вопроса, но я испытывала такие чувства, словно вопрос все-таки прозвучал.

– Это будет вам дорого стоить. Я мгновенно исполняю желания своих клиентов, но им это обходится в копеечку. Я скуп и прижимист, предупреждаю вас, – добавил он насмешливо.

– Да, я понимаю. Если вас только это заботит, я могу успокоить вас. Я согласна платить ту цену, какую вы назначите, – заявила я с известкой долей высокомерия в голосе.

Этот человек был из другого мира – мира денег и чистогана, мира, который был презираем в аристократических кругах. Банки, коммерция – это не для аристократов. Дворянин должен как можно реже прикасаться к деньгам, погоня за прибылью и выгодой для него неприемлема. Эти взгляды довлели надо мной и принижали Клавьера в моих глазах.

– Я понимаю, вам нужно обогащаться, это ваше занятие. – Это прозвучало так, словно я сказала: «Понимаю, вы грязный делец, это как раз для вас». Клавьер нахмурился. И тогда я выпалила – Я согласна на двадцать процентов, сударь.

Он взглянул на меня с удивлением, потом поднялся и небрежно расправил манжету. На губах у него была улыбка.

– Мадам, мы друг друга не поняли. Или вас кто-то неправильно информировал. Двадцать процентов? Но, Боже мой, это же не для вас. Вы – совершенно особенная женщина, титулованная, приближенная к королеве. Как я могу оскорбить вас такой цифрой?