Эльза Вернер - Герой пера

Фридрих был так поражен, что от изумления и негодования чуть не уронил ружье. Однако он быстро овладел собою, гордо выпрямился и с презрительным состраданием посмотрел на мисс Форест.

– Сейчас видно, мисс, что вы приехали из дикой, не боящейся Бога Америки, – проговорил он с чувством собственного достоинства. – Немцу-христианину не пришла бы в голову мысль о таком грехе. Вы хотите, чтобы я ради вас обманул наш караул, выдал вам пароль? Нет, вы не имеете ни малейшего понятия о том, что такое война и в чем состоят обязанности всякого военного человека.

Джен подошла вплотную к Фридриху и прошептала:

– Дело идет о жизни вашего господина; понимаете, Фридрих, от этого зависит жизнь вашего господина. Ему грозит опасность не со стороны неприятеля, а совсем другая; он ничего не подозревает, я одна знаю о ней. Если мне не удастся предостеречь его, он погибнет. Теперь вы понимаете, что я непременно должна видеть поручика Фернова?

На лице Фридриха появилось скорбное выражение.

– Я так и думал, – жалобно воскликнул он, – я так и знал, что нынешнею ночью произойдет несчастье.

– Оно не случится, если я своевременно извещу вашего господина о предстоящей опасности. Я успею сделать это, если вы только дадите мне возможность немедленно последовать за ним. Вы знаете теперь, Фридрих, в чем дело, и поможете мне, не правда ли?

Фридрих отрицательно покачал головой.

– Я не могу! – глухо ответил он, наконец. Джен с отчаянной мольбой посмотрела на него и почти простонала:

– Ведь я же говорю вам, что от этого зависит жизнь поручика Фернова, что он наверняка погибнет, если я не успею предупредить его. Неужели вы допустите, чтобы он умер, когда достаточно будет одного моего слова для того, чтобы спасти его? Фридрих, ведь вы видите, что с моей стороны нет никакого обмана, что только смертельный страх за жизнь поручика Фернова заставляет меня обратиться к вам с просьбой помочь мне. Из любви к своему господину дайте мне возможность проникнуть в горы.

Фридрих молча смотрел на молодую девушку. Он чувствовал в ее словах правду. Да, только смертельный страх выражало ее лицо; страх за жизнь Фернова заставлял эти губы с такой мольбой обращаться к нему. Крупные, тяжелые слезы покатились по щекам бедного солдата, но он еще крепче прижал к себе ружье и прошептал:

– Я не могу, мисс Форест, я не имею права покинуть свой пост, а если бы даже и имел, то не решился бы провести вас мимо нашей стражи, хотя бы даже от этого зависела жизнь моего господина. Не смотрите так на меня, не просите! Видит Бог, я не могу поступить иначе.

Джен отшатнулась от него, ее охватило отчаяние. Пропала последняя надежда спасти Фернова. Обязанности службы были для Фридриха выше его страстной любви к профессору. Да, Аткинс был прав, эти немцы – ужасны со своим непоколебимым чувством долга.

– Значит, Вальтер погибнет! – с отчаянием произнесла молодая девушка.

– Не искушайте меня больше, мисс! – с мольбой воскликнул солдат. – Фридрих Эрдман не может быть предателем.

Джен вздрогнула при этих словах; ее взор со страхом впился в лицо Фридриха.

– Как? Как вы сказали? Как ваша фамилия? – тревожно спросила она.

– Моя фамилия Эрдман. А вы не знали этого, мисс? Впрочем, ничего нет удивительного: вы только слышали всегда «Фридрих», и ничего больше.

Джен прислонилась к подножию статуи. Ее грудь бурно вздымалась; она не отрывала взгляда от Фридриха. На ее лице выражались одновременно и боль, и ужас, и ожидание какого-то огромного счастья.

– Знаете ли вы одного молодого ремесленника, Франца Эрдмана из М., который переехал жить во Францию? – дрожащим голосом спросила она. – В последнее время она работал в Р., а теперь служит в прусской армии!

– Как же мне не знать его, – ответил Фридрих, изумленный и вопросом, и тоном, которым он был задан, – как же мне не знать Франца Эрдмана, когда он – мой брат? То есть не родной брат, а приемный, как у нас говорят.

– Значит, вы и есть тот самый мальчик, которого родители Франца Эрдмана привезли из Гамбурга? – задыхающимся голосом проговорила Джен. – Вы выросли в М. вместе с Францем и после смерти его родителей перешли к священнику Гартвигу. Ради Бога, скажите: это были вы или нет?

– Конечно, это был я, – подтвердил Фридрих. – Однако, каким образом вы знаете все это, мисс?

Джен не ответила на этот вопрос, а собрала все свои силы, чтобы узнать дальнейшее, от которого зависела ее жизнь.

– А мистер Фернов? Он ведь тоже воспитывался у священника Гартвига. Как он попал к нему?

– Очень просто. Гартвиг взял нас обоих в одном и том же году: сначала меня – из чувства сострадания, так как никто не соглашался воспитывать меня, а через несколько месяцев и моего господина. Он приходился Гартвигу племянником, сыном его родной сестры. Мать и отец поручика внезапно умерли, а у него не было никаких других родственников, кроме Гартвига. Я уже жил у священника, и он не мог выбросить меня на улицу; таким образом мы оба очутились у него. Конечно, Гартвигу это было не по душе, и нам дорого обходился его хлеб. Меня заставляли с утра до ночи работать по хозяйству, так что часто я не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой от усталости. Моего господина принуждали сидеть за письменным столом так долго, что у него отекали пальцы и перо валилось из рук. Его заставляли быть ученым, а между тем он охотнее писал бы стихи. Однако его увлечению поэзией скоро был положен конец; пастор Гартвиг – царство ему небесное! – умел держать нас в руках. Я только тогда вздохнул свободно, когда он умер, и его племянник взял меня к себе. Таким образом, мы прожили с профессором, почти никогда не расставаясь, около двадцати лет.

Джен застыла, прижав руки к груди. Ее сердце готово было разорваться на части, а вместе с тем она чувствовала облегчение, точно у нее гора с плеч свалилась. Она готова была закричать от радости. Даже страх за жизнь Вальтера отошел на второй план; Джен знала лишь одно – в ее душе окончилась ужасная борьба. Что бы ни случилось, теперь она была убеждена, что ее любовь к Вальтеру – не преступление.

– Фридрих, – ласково проговорила она, положив свою руку на руку солдата, но тот вдруг быстро отвернулся от нее и с напряженным вниманием посмотрел в противоположную сторону.

– Что это там? – тревожно пробормотал он. – Пустите меня, мисс. В гроте завелся домовой. Кто тут? Отвечайте!

Ответа не последовало, да Фридрих и не нуждался в нем: он и так знал, в чем дело. Лунный свет упал на вход в грот, и он увидел там темные фигуры врагов и блестящие стволы ружей. В минуты опасности у Фридриха появлялась сообразительность. То, что он не мог понять разумом, достигалось инстинктом, и последний никогда не обманывал его. Фридрих не подумал о том, что его товарищи по дежурству должны быть ближе к замку, чем он, так как их никто не задерживал, и потому они скорее могли довести до сведения начальства весть об опасности; но и без расчета, чисто инстинктивно, он поступил так, как поступил бы на его месте самый рассудительный человек.