Маргарет Барнс - Торжество на час

Джокунда опустила несколько строчек с формальными фразами. В конце письма стояло: «Писано собственноручно преданным слугой вашим Г. Т.»

Напыщенные слова звучали странно и нереально в маленькой уютной комнате.

— Да, иметь слугой короля Англии — это кое-что! — натянуто усмехнулась Анна.

— Его Величество прислал тебе настоящее любовное письмо. Похоже, что он действительно любит тебя. Я боялась, что оно будет непристойным.

— Непристойное оно или прекрасное, но на этот раз придется отвечать на него.

— Твой отец надеется, что теперь ты забудешь свою ребяческую любовь и подумаешь о прекрасном будущем, которое тебя ожидает, — послушно передала Джокунда слова сэра Томаса.

— Не о будущем я думаю. Я вспоминаю прошлое, — задумчиво ответила Анна. — Прекрасное прошлое. Одно короткое лето, полное радости и надежд. А он безжалостно растоптал их, как утренние грибы-дождевики!

Она подошла к окну, но ее большие темные глаза не видели ничего перед собой. Они всматривались в глубь себя, в прошлое, и в памяти вновь возникли сочно-зеленые луга у реки, покрытые маргаритками лужайки в садах королевы в Гринвиче, нежная улыбка на молодом прекрасном лице любимого.

— Как смеет надеяться король, что я полюблю его?! — возмущенно воскликнула она. — Как он смеет думать, что сможет купить мою любовь блестящими побрякушками? Да, его письмо благородно и полно любезностей, но мы-то знаем, чего он хочет, а как я могу отдать ему себя после… после…

Слова замерли у нее на губах, горло сжалось от безудержных рыданий. Она с отчаянием опустилась на пол перед подоконником, покрытым ковром, положила на него голову и обхватила ее руками.

Джокунда с жалостью смотрела на нее. Она не отходила от Анны во время ее горячки и давно поняла, что отношения Перси и ее падчерицы зашли далеко, хотя эту тайну у нее не выпытал бы никто и никогда.

— Если ты будешь непреклонна и не станешь любовницей короля, святая Матерь Божья поможет тебе, — просто сказала она. — Ведь сказано: «Благословенны чистые сердцем».

Анна встала и поцеловала Джокунду.

— Да, дорогая Джокунда, но там же сказано: «Почитай отца своего», — ответила она колко. — И я думаю, если не подчиниться ему, то, пожалуй, все это кончится тем, что они упрячут меня в монастырь.

— Большинство женщин сочли бы его не самым плохим местом, — пробормотала Джокунда.

Но Анна не относилась к тому типу женщин, которые могут отречься от всего и удалиться в монастырь. Несмотря ни на что, в мире оставалось много всего, что она очень любила. Да, у нее отняли любимого человека, но она вовсе не хотела хоронить в себе дарованную ей природой необыкновенную женскую привлекательность. Ей хотелось быть свободной, чтобы являть миру свои таланты и очарование. И чувствовать снова и снова собственную силу. И видеть страстное желание в глазах мужчин.

Вся ее жизнелюбивая натура сопротивлялась, когда Анна думала о монастырской жизни, и она вновь возвращалась мыслями к Генриху Тюдору. Она и предположить не могла, что мужчина его возраста и положения окажется таким галантным кавалером. Будь он, как ожидала Джокунда, более прямолинейным и грубым, все было бы проще. Да, как мужчина, он не лишен привлекательности. К сожалению.

Конечно, то, что он назвал себя в письме ее верным слугой, являлось лишь вежливым оборотом письменной речи. Но все-таки не указывало ли это на то, что ей предоставляется свобода в выборе решения: уступить ему или отказать?

В конце концов Анна решила, что не будет изводить себя лишними размышлениями. Когда она легла спать в эту ночь, рука ее, как всегда, скользнула под подушку, где лежал обрамленный драгоценными камнями маленький портрет Гарри Перси. Портрет — вот единственное, что осталось ей от него. Она не могла видеть портрет в темноте, но могла держать в руке, засыпая с мыслями о Гарри и молясь за него.

Но сегодня впервые некоторое раздражение примешивалось к ее чувствам. Почему она не может быть свободной, жить и любить по своему усмотрению, как другие девушки? Почему эти двое мужчин разрывают ее душу и не дают покоя ее усталому сердцу?

В свое следующее посещение Хевера король объявил, что останется на ночь.

За ужином было приятно и весело: хорошая еда, прекрасная музыка, умный разговор — все, что так присуще богатому культурному дому. После ужина сэр Томас и леди Болейн удалились из зала, оставив короля наедине с их дочерью, как будто он был женихом, а она — невестой.

Анна смущенно подняла глаза на короля. Он стоял напротив камина, и его силуэт вырисовывался на фоне пламени. Генрих был серьезен.

— Я все время думаю о твоем ответе на мое последнее письмо, — сказал он, вертя на пальце кольцо-печатку. — Меня с ума сводит то, что я никак не могу истолковать твой ответ: благоприятен он для меня или нет?

Но Анна того и добивалась. Ее ответ королю был двусмысленным. Не смея отказать ему, она старалась выиграть время.

Но сегодня вечером она поняла, что будет вынуждена ответить определенно. Если бы он не был королем! С одной стороны, она не могла простить его, но с другой — и не хотела терять его.

Генрих ждал ответа, но Анна молчала в замешательстве. Обиженный ее колебаниями, он тем не менее пришел ей на помощь. Постаравшись сбросить с себя всякую монаршую величественность, он придвинул кресло и сел рядом с ней. Взяв ее руку с уродливым пальцем в свои, он просто сказал:

— Умоляю тебя, скажи мне откровенно, сможешь ли ты полюбить меня?

Анна была тронута и благодарна ему за эту простоту. Повернувшись к нему, она другой рукой стала нервно перебирать жемчужинки, пришитые по краю его рукава.

— Я все еще не могу поверить в это, — тихо проговорила она. — Мне иногда кажется, что Ваше Величество смеется надо мной.

— Ради всего святого, Нэн, разве похоже, что я шучу? — воскликнул он сердито и вместе с тем удивленно. — Неужели человек в моем положении, когда каждый его поступок на виду у всех, будет выдумывать различные поводы, чтобы увидеться с женщиной, писать ей нежные письма и скакать каждый раз по пятьдесят миль в один конец, если он не любит ее?

— Но, поступая так, Ваше Величество умаляет свое королевское достоинство, — пробормотала Анна, на которую вдруг нашло чувство уничижения.

— Разве не течет в твоих жилах кровь Плантагенетов, как и в моих? — возразил он.

Действительно, они были равны в этом, через своих матерей. Анна знала, что принадлежность к знатному роду Плантагенетов составляла предмет неимоверной гордости для Генриха, гордости, граничащей с навязчивой идеей. Интересно, не это ли, в первую очередь, привлекло его в сестре Мэри и в ней самой, а вовсе не красота и очарование?