Вирджиния Браун - Посланец небес

Вдали от темного леса, в ярком свете все еще не угасшего костра, она столкнулась с повседневной реальностью. Ганна подошла к спящим детям и поправила одеяла, постоянно чувствуя на себе его взгляд.

Крид уже успел восстановить барьер между ними, и не оттого, что она требовала этого. Вполне возможно, что его доброе слово или ласковый взгляд подтолкнули бы ее к нему, но этого не случилось. Прислонившись спиной к дереву, он сидел с полной бутылкой виски, не проронив ни слова, и наблюдал за ней. Он не сделал ни единого глотка из бутылки, а просто сидел молча, пока она, повернувшись к нему спиной, стелила около костра свои одеяла.

Ганна с грустью размышляла, почему она видит вещи только в ослепительно белом или абсолютно черном цветах. Для нее существовали всего два понятия: черное и белое, хорошее или плохое, и ничего посередине. А на свете было столько разнообразных оттенков, столько граничащего между хорошим и плохим. Казалось, Крид это знал и определенно дружил с этими загадочными серыми оттенками.

Он сразу уснул, а она — она лежала, не сомкнув глаз, тщетно пытаясь не думать о Криде, но мысли постоянно вращались вокруг того, что между ними произошло.

Если бы она могла что-нибудь изменить! Если бы можно было вернуть эту ночь, она бы и говорила и поступала бы по-другому, и тогда бы ничего не произошло… И вот теперь она лежала с открытыми глазами, когда он преспокойненько спал, такой беззаботный, ведь его мир остался целым и невредимым. Как он мог спать, когда ее мир словно перевернулся?

Она села и посмотрела на него, стараясь произвести хоть какой-нибудь шум и потревожить его сон. Но взявшись за ветку, чтобы потрясти ею, она остановилась. «Серые оттенки, Ганна Элизабет, серые оттенки», — напомнила она себе. Она отпустила ветку и снова улеглась на одеяла, натянув их себе на голову.

Ганна старалась не думать о Криде, не представлять морщинки у глаз, когда он улыбается, или как блестят на солнце его черные волосы, но все было бесполезно. Она вспомнила его нежные, ласковые руки, слова, которые он шептал ей на ухо, и влажное от пота тело под ее пальцами. От этого стало еще хуже: в памяти всплыли мельчайшие подробности их близости, ее ощущений. Сам факт того, что все произошло по ее доброй воле, терзал Ганну.

Подняв взъерошенную голову, Ганна выглянула из-под одеяла. Ее взгляд упал на Крида. Он лежал все с тем же невинным и простодушным видом, как ребенок; его шляпа была надвинута на глаза.

Ганна вздохнула, подавив в себе непрошенные слезы. Что было — то было, и ей надо продолжать жить. Она поднялась и, натянув на плечи, как шаль, грубое шерстяное одеяло, подошла к костру. Было холодно, и она дрожала. Собрав валявшиеся рядом ветки, она подбросила их в костер, и он сразу разгорелся. Чтобы согреться, она поднесла руки к огню.

В Айдахо погода очень переменчива. Дующие с Канады ветра приносят снег, который в считанные минуты накрывает всю землю и тут же тает. Потом опять выглядывает солнце, согревая воздух и землю. «О чем думал Джошуа Макгайр, приехав жить именно в это место? С самого начала это было обречено на провал», — мрачно размышляла Ганна.

Скоро уже рассветет, дети проснутся. Ребекка этой ночью спала намного спокойнее: лихорадка отступила, и ее щеки слегка порозовели. Видимо, сегодня они свернут свой лагерь и смогут отправиться дальше. Тогда всем их мучениям придет конец. Ганна и дети обретут свои новые дома, новую жизнь. Крид Браттон двинется дальше, станет преследовать бандитов и забудет о ней — забудет о днях, проведенных вместе. Может быть, когда-нибудь в будущем, он вспомнит о ней, подумает о девушке, цитировавшей ему Библию и лежавшей обнаженной на его руках в лунной ночи?

У Ганны защемило в груди, руки судорожно ухватились за ручку почерневшего кофейника. Слишком поздно о чем-то думать — менять что-либо. Она поднялась и пошла к сумкам за оловянной кружкой.

— Куда ты пошла? — протянул ласковый голос, напугавший ее так, что она чуть не уронила кофейник.

— Крид! Гм, мистер Браттон. Вы уже проснулись? А я думала, что вы еще спите.

От волнения сердце ее бешено забилось, Ганна посмотрела на Крида. Он сдвинул на затылок шляпу и оглядывал ее мрачно и критически. «Опасность», — мелькнуло у нее в голове, и она напряглась. Его губы, так неистово целовавшие все ее тело, искривились в легкой улыбке. Она тоже улыбнулась ему в ответ.

— Не хотите кофейку? — предложила она.

— Кофе? Э-э-э, наверное, нет.

Он был на редкость дружелюбен. И Ганна успокоилась, поэтому, когда он взял ее за руку, она, не сопротивляясь, подошла к нему.

— Это новая мода, или тебе настолько жарко? — спросил он, указывая на ее платье.

Увидев свое платье, Ганна в ужасе вскрикнула. Одной рукой она попыталась прикрыть дыру, а другой удерживала кофейник.

— Мое… мое платье действительно совсем порвалось, — заикаясь проговорила она в растерянности.

— Да, — согласился Крид.

Немного помолчав, он участливо предложил:

— Ты бы могла его совсем снять.

Из ее голубых глаз вылетели искры возмущения:

— Нет уж, спасибо!

Крид глубоко вздохнул и предложил ей надеть брюки.

— У меня есть запасные, и это лучше, чем ничего, — то есть то, что на тебе сейчас.

Ганна выпрямилась и ледяным голосом сказала:

— В этом не только моя вина.

— Я что, просил тебя носиться ночью по лесу? Любой идиот знает, чем это может кончиться!

— Ты хочешь сказать, что я идиотка?

— Но не любая, — снисходительно ответил он.

Ганна сжала ручку кофейника, сдерживая себя, чтобы не вылить его содержимое ему на голову.

— У меня нет желания стоять с тобой и выслушивать твои оскорбления… — начала она.

Он дернул ее за платье, и она упала рядом с ним на одеяло.

Ее лицо вспыхнуло, глаза потемнели.

— Ганна, у меня нет намерения ругаться с тобой. Я только хотел сказать тебе кое-что. Об этой ночи…

— Нет! — Ганна оттолкнула его, стремясь подняться с одеяла, и сделала это очень неудачно, так как выронила из рук кофейник и облила обоих.

Крид схватил ее за руку, его взгляд стал напряженным, когда она вспылила:

— Нет, я не хочу говорить об этом. Я не хочу вспоминать…

— Ты действительно прячешься от правды, — грубо проворчал он, выпуская ее руки.

Он с огорчением посмотрел на свои испачканные одеяла, но ничего не сказал, а только притянул ее к себе.

— О той ночи, Ганна, ты должна понять, что в наших отношениях ничего не изменилось.

— О, да, — в отчаянии сказала она, борясь с оцепенением в животе. — Я никогда ни о чем подобном не мечтала! Кроме того, для тебя это был лишь моментик. Я поняла это и не жду от тебя ни подарков, ни роз, ни шампанского, ни гимнов в мою честь.