Ольга Эрлер - Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры

От смеха болели ребра. Видимо, слишком перенервничав за этот день, Таис невольно хотелось испытать противоположные эмоции, — отсюда ее неудержная веселость. Александр же и Гефестион смеялись, потому что было смешно, а посмеяться над недостатками других, особенно женщин, всегда приятно.

Потом Таис стала читать привезенную Геро новую комедию Менандра. Разрыв с Таис, конечно, отразился на его лирике, окрасив ее в трагичные тона. Он мало их публиковал, и правильно делал. То, что он взялся за комедии — психологически точные, занятные и веселые, — очень радовало Таис. Может, это было его призвание, и он нашел свою дорогу? Ей хотелось надеяться, что ее бывший друг преодолел разлад в своей душе.

Неожиданно Таис прервала чтение и заторопилась домой, объясняя это тем, что Александру нужен покой, и хватит на сегодня одного лекарства — смеха, пришло время другому — сну.

Она еле добежала до дома, сдерживая непонятные слезы. Хотя, почему непонятные? Сказались волнения дня, страх за Александра, который надо было скрывать, может быть, ревность (?) видеть Александра и Гефестиона вдвоем, чувствовать их явное единство и родство, может быть, мысли о Менандре и о связанной с ним ушедшей юности, чувство проходимости, зыбкости и нестабильности жизни.

Великие боги, стрела от катапульты пробила щит, панцирь и его грудь! А если бы легкое, а если бы сердце?! А где уверенность, что этого не произойдет в следующий раз?!

Сейчас ее на свете держит Александр. Он — содержание, смысл и причина ее жизни. Почему так, не знает никто, но это так. Она ухватилась за него, как утопающий, обезумев, хватается за своего спасителя. А так нельзя! Александр, везде Александр, а где она? Кто она, какая она? Что у нее свое? А что, если с ним… что-то случится или он ее разлюбит, что одно и то же? Ни в чем нельзя быть уверенной в этой жизни.

Хотя, нечто, явно или тайно, существует всегда — одиночество. Дается человеку в нагрузку к жизни. Его-то так резко почувствовала Таис сейчас. Страшное одиночество. Единственное истинное, не иллюзорное, не внушенное. Она думала, что избавилась от него навсегда. И вот… Все показались ей какими-то фигурами, театральными персонажами, нарисованными картинками. Она сама, Геро, Птолемей, Леонид, даже Александр. Даже он! Это видение привело ее в ужас. Даже он!

Ей хотелось побежать к ним, обнять, ощупать, удостовериться, что они часть ее жизни, именно такие, какими она их видит, достойные, прекрасные, умные, любящие, близкие.

«Ты мне так близок!» — ведь с этой мыслью она жила последние месяцы, похожие на сбывшуюся несбыточную мечту. Именно это был лейтмотив ее напряженной, на пике всех чувств, счастливой жизни. Что же случилось? Почему она усомнилась в том, что они «так близки»? Почему и откуда вернулась страшная мысль — «я одинока». Она не должна была возникнуть даже на мгновение! Усомниться в нем, в его любви?

Таис решила, что надо срочно прервать поток этих глупых и опасных мыслей любым, самым примитивным способом, например, как-то изменив свое положение в пространстве. Она накинула химатион и вышла из шатра на воздух. Прохладный ветер быстро осушил ее ненужные слезы и сдул с нее неуместную, ничем не оправданную дурь. Ее мысли снова вернулись в привычное русло — к нему. С болью, трепетом и нежностью в душе она думала о том, какой он безрассудный, как рискует! Как страшно за него! Как его защитить? Она устыдилась своего эгоизма и теперь уже необъяснимых мыслей о каком-то одиночестве в тот момент, когда Александру больно и плохо, и самое время побеспокоиться о нем и подумать, не одиноко ли ему и не нуждается ли он в душевном участии и тепле.

Кстати, почему Гефестион называет его «шершавый»?

«Я не достойна своей счастливой судьбы», — подумала Таис с раздражением на себя и пошла в дом. Последним ощущением при переходе в сон было воспоминание о теплой волне умиротворения и радости, проходящей по ее телу, когда Александр берет ее руку, нежно сжимает и гладит ее пальцы.

«Я л т м р д. X т в. Проведай меня сейчас». Таис развернула пергамент, увидела эту необычную запись, пробежала ее глазами и все поняла: «Я люблю тебя, моя родная девочка. Хочу тебя видеть», — означали эти непонятные никому, кроме них двоих, буквы. Он все время что-то сокращал — вечная спешка, занятость, ну и характер тоже. Таис достала свою самую драгоценную шкатулку, подарок Селевка, где она хранила важнейшие ценности — записки Александра. Начиная с первой, из Киликии «Хочу видеть тебя танцующей» и кончая полученной пару дней назад с угрем, которого Александр прислал, зная ее любовь к рыбным блюдам.

…Таис задернула за собой штору-дверь в его спальню, и они улыбнулись друг другу радостно и жадно. Она медлила в дверях, пока Александр не произнес нетерпеливым шепотом: «Ну, иди же!» Она медленно, маленькими шажочками, дразня, приближалась к нему и остановилась в полутора метрах, сверкая глазами и зубами.

— Что за секретное письмо ты выдумал, Александр?

— Ты его не рассекретила?

— Рассекретила.

— Значит, никакое оно не секретное. — И он поймал ее за платье и потянул к себе. Она неловко упала на него и задела его забинтованное плечо. Царь поморщился.

— О, извини, извини, я боль тебе причинила!

— Мне и боль от тебя приятна. — И он поцеловал ее наконец.

Через некоторое время, когда они утолили свой голод и смогли вразумительно разговаривать, Александр спросил ее:

— Что ты так странно ушла вчера, что с тобой было?

— Странная вещь случилась со мной дома, может быть, и не стоит тебе говорить…

— Стоит-стоит, — подбодрил ее Александр.

— Был момент, когда я решила, что ты меня не любишь.

Александр изумленно уставился на нее, как если бы она вдруг заговорила по-старохеттски.

— Что, я разве дал тебе какой-то повод так думать?

Таис отрицательно покачала головой и повела глазами по сторонам. Когда она через несколько мгновений опять взглянула на Александра, лицо его было серьезным, даже мрачным.

— Ах, мне не надо было об этом говорить. Я сама не знаю, почему у меня случилось такое настроение. Ну буквально минуту — прибавила она в свое оправдание.

Александр по-прежнему внимательно смотрел на нее своими чудесными глазами и молчал.

— Я просто испугалась за тебя, из-за ранения, — прибавила она малоубедительно.

— Какая же здесь связь?

— Ах, я сама не знаю, — пробормотала Таис со вздохом и виновато надула губы.

— Я так стараюсь, чтобы тебе было хорошо… Почему ты решила, что я в состоянии тебя разлюбить! Что, разве я какой-то ветреный человек, не заслуживаю твоего доверия?

— О! Мне не надо было тебе говорить… Нет, ты тут ни при чем, это была моя слабость, какое-то умопомрачение. Какой-то страх меня обуял.