Мисс Совершенство - Лоретта Чейз

Мистер Олдридж никогда никому не назначал встреч. И если соседи желали увидеться с отцом Мирабель, им следовало договориться о встрече именно с ней. Те, кто приезжал по делам, связанным с поместьем, к Хиггинсу, доверенному мистера Олдриджа, тоже обращались к Мирабель.

– А почему бы этому джентльмену не поговорить с Хиггинсом? – спросила Мирабель лакея.

– Мистер Бентон говорит, что так не положено, потому что мистер Хиггинс для посетителя слишком мелкая сошка, так как этот джентльмен, мистер Карсингтон, является сыном какого-то графа. Мистер Бентон знает, какого именно: вроде бы его фамилия заканчивается на «гейт», только не Биллингсгейт и не из тех, которые из Лондона.

– Карсингтон, – задумчиво произнесла Мирабель, – это фамилия графа Харгейта.

Да, она знала это старинное дербиширское семейство, но связи с ним не поддерживала и визитами не обменивалась.

– Да, мисс, это самое имя. Кроме того, джентльмен героически сражался при Ватерлоо, поэтому мы проводили его в малую гостиную как респектабельного гостя. Мистер Бентон предупредил, что его не следует заставлять долго ждать, поскольку он важная персона.

Мирабель окинула критическим взглядом свою одежду и обувь. Все утро с небольшими перерывами лил дождь. Комки грязи прилипли к промокшей юбке; сапожки, пока она шла от конюшни, тоже покрылись слоем грязи. Шпильки давно потерялись, и волосы высвободились из прически, а уж о состоянии шляпки лучше вообще не думать.

Что же делать? Появляться в таком виде просто неприлично, но чтобы привести себя в порядок, потребуется время, а знаменитого героя Ватерлоо и без того уже заставили ждать дольше, чем позволяли правила хорошего тона.

Подхватив юбки, она помчалась к дому.

Дербишир был совсем не тем местом, где Алистеру хотелось бы находиться в настоящее время. Сельская жизнь его не привлекала. Он предпочитал цивилизацию, иными словами – Лондон.

Олдридж-холл находился в захолустном углу унылого скалистого края, но Гордмор, которого свалил в постель жесточайший грипп, тем не менее успел живописать ему все прелести этой дикой местности: «Туристы приезжают туда полюбоваться сельскими пейзажами. Ипохондрики пьют целебную минеральную воду и плещутся в минеральных ваннах. Там отвратительные дороги, нет ни театров, ни оперы, ни клубов, и ничего не остается, кроме как глазеть на горы, долины, скалы, ручьи, коров и овец».

В середине февраля даже эти скудные достопримечательности отсутствовали. Пейзаж был в коричневых и серых тонах, а погода – сырая и холодная, но интересы Гордмора – а следовательно, и Алистера – были сосредоточены именно здесь, и проблему следовало решать немедленно, не дожидаясь лета.

Олдридж-холл представлял собой монументальное строение, которое с годами утратило свою форму из-за многочисленных пристроек, но было крайне неудобно расположено: в конце протяженного участка, который местные весьма остроумно называли дорогой, а на деле это была узкая, изрытая колеями тропа, в сухую погоду покрытая пылью, в сырую – грязью.

Алистеру сначала показалось, что Гордмор преувеличивал, описывая состояние дорог, на самом же деле оказалось, что, напротив, несколько приукрасил картину. Трудно представить себе еще какое-то место в Англии, где просто необходимо было проложить канал.

Осмотрев коллекцию картин, украшавших стены малой гостиной, среди которых было несколько превосходных египетских пейзажей, и изучив орнамент ковра, Алистер подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Дверь выходила на террасу, откуда открывался вид на цветники, за которыми на склоне располагался парк, а дальше виднелись живописные холмы и долины. Но он не замечал их красот. Его внимание привлекла девушка, которая подхватив юбки, взбегала по ступеням террасы. Шляпка ее сбилась набок, и вокруг лица плясали золотистые кудряшки.

Девушка пересекла террасу, и, прежде чем выпустила из рук подол юбки, Алистер успел заметить аккуратные щиколотки и изящной формы икры.

Он открыл дверь, и она вбежала в комнату, не обращая ни малейшего внимания на промокшую и грязную одежду. Улыбка, казалось, никогда не сходила с ее губ, и на мгновение Алистеру показалось, что она представляет собой начало и конец всего – от восхода солнца в цвете ее волос до цвета голубых сумерек ее глаз.

Алистер забыл обо всем, глядя на нее, забыл даже свое имя, пока она его не произнесла.

– Мистер Карсингтон! – глухо прозвучал ее голос. – Я – Мирабель Олдридж.

«Мирабель» значит «совершенство». И сама она поистине… «Никаких поэтических сравнений! – приказал Алистер себе. – Никаких воздушных замков». Он здесь по делу и не должен забывать об этом, ни на минуту… Пусть даже у нее великолепная кожа, а улыбка ее похожа на первое весеннее тепло после длинных темных зимних дней…

Он должен смотреть на нее как на предмет меблировки. Обязан.

Если он и на этот раз попадет в беду – а это неизбежно будет беда, если речь идет об особе противоположного пола, – то не просто останется с разбитым сердцем, разочарованный и униженный. На этот раз от его неосмотрительности пострадают другие. Его братья потеряют собственность, а Гордмор, даже если не будет полностью разорен, окажется в весьма затруднительном положении. Разве можно так поступать с тем, кто спас ему жизнь? Алистер должен оправдать доверие друга. К тому же необходимо доказать лорду Харгейту, что его сын не бездельник, не ничтожество.

В надежде, что по лицу нельзя прочесть мысли, Алистер отступил на шаг, отвесил низкий поклон и пробормотал приличествующие случаю вежливые слова приветствия.

– Мне сказали, что вы хотели увидеться с моим отцом, – произнесла девушка. – Он назначил вам встречу на сегодня.

– Насколько я понял, он где-то задержался.

– Да, это так. Я подумываю о том, чтобы выбить это на его могильном камне в качестве эпитафии: «Сильвестр Олдридж, горячо любимый отец, который где-то задержался». Разумеется, я говорю о том времени, когда ему потребуется эпитафия.

Хоть она и говорила спокойно и сдержанно, щеки ее слегка зарделись. Ему, естественно, захотелось посмотреть, разрумянится ли она еще сильнее.

Она торопливо отошла в сторону и принялась развязывать ленточки шляпки.

Алистер пришел в себя, выпрямился и сдержанно произнес:

– Поскольку вы утверждаете, что эпитафия ему пока не нужна, можно надеяться, что он задерживается в обычном понимании этого слова, а не навсегда.

– Все как обычно, – кивнула она. – Будь вы мхом или лишайником, то есть представителем флоры, он запомнил бы вас во всех подробностях, но если бы вы были архиепископом Кентерберийским и от встречи с вами зависел вечный покой души моего отца, произошло бы то же самое, что и сейчас.

Алистер, слишком занятый подавлением непрошеных эмоций, не вдумался в смысл ее слов. К счастью, его внимание привлекла ее одежда, и это положило