Марша Кэнхем - Безоглядная страсть

На минуту Ангус совсем потерял дар речи.

— А теперь скажи мне, бравый ты мой капитан, — усмехнулась Адриенна, — эти письма от жены — они хотя бы существуют?

— Ты думаешь, — лицо Ангуса помрачнело, — Уоршем их от меня потребует?

— Вряд ли, но произвести обыск в твоей комнате ему ничего не стоит.

Ангус растерялся, дернул же его черт «изобрести» эти письма!

— Скучные подробности, говоришь, как она проводит дни? — Адриенна ободряюще похлопала его по плечу. — Не горюй, будут тебе письма! Есть у меня одна служанка, Констанс, — такая болтушка, что часами рта не закрывает. Уж она-то сумеет… Засажу-ка ее, пожалуй, на ночь за кипу бумаги — к утру все будет готово. Только сам не забудь прочитать, чтобы на всякий случай знать, что в них.

— Смотри, — нахмурился Ангус, — ты ничем не рискуешь?

— Рискую, — сказала она, — так что ты теперь передо мной в неоплатном долгу.

Чмокнув опешившего Ангуса в щеку, Адриенна выбежала с террасы. Через минуту она уже как ни в чем не бывало кружилась в вихре танца с новым кавалером.

Глава 12

Через три дня после вышеописанных событий курьер, явившийся к генералу Хоули, доставил ему известие, что мятежный принц покинул свой лагерь и направляется на восток. В тот же день лорд Льюис Гордон, покинув Абердин с тремя тысячами двумястами человек двинулся на помощь своему принцу, надеясь соединиться с его армией до того, как та достигнет Стерлинга.

Тринадцатого января, решив наконец, что ждать дальше становится опасно, Хоули направил своего адъютанта, генерал-майора Джона Хаска, навстречу мятежникам, а через два дня выступил в поход и сам, встретившись с Хаском под городом Фалкирком. Там же к ним присоединились двенадцать батальонов правительственных войск из Ар-гайла, пополнив их силы до восьми тысяч человек.

В первый раз с самого начала восстания силы с обеих сторон были равны, и обеим сторонам, как никогда, была нужна победа: Хоули — чтобы взять реванш за бездействие, допускавшееся им до сих пор, Чарльзу — чтобы поднять свой престиж, пошатнувшийся после отступления.

— Еще кружечку, Энни? — прогремел над столом бас Арчибальда Камерона. — Ты, я смотрю, еще ни в одном глазу, а нам нужно еще провозгласить как минимум два тоста — за твое мужество и за твою красоту!

— Наливай! — рассмеялась Энни. Выпила она, может быть, и немного, но голова у нее кружилась от всеобщего веселья.

Энни была единственной женщиной в таверне, в этом окружении суровых мужчин, каждый из которых ощущал себя живой легендой — еще бы, ведь они с таким триумфом дошли почти до самого сердца Англии, не важно, что потом им пришлось отступать… Пользоваться авторитетом в компании таких мужчин — почет для любой женщины. Они знали, что их предводительница не только с триумфом вошла в Абердин, но и была причиной ухода с шотландской земли датчан. Под Стерлингом обе армии повстанцев соединились. Выстроившись рядами на подходах к городу, воины принца воодушевленно приветствовали лорда Гордона, высоко размахивая над головами своими боевыми топориками.

Энни никогда раньше не приходилось видеть такого красочного зрелища, не говоря уж о том, чтобы принимать в нем самое непосредственное участие. Ей и самой не верилось в тот момент, что это она, Энни Моу, урожденная Фаркарсон, едет сейчас на коне в медном шлеме с пышными перьями, с трудом сдерживая наворачивающиеся на глаза слезы радости, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди от переполнявших его чувств.

Справа от нее, как всегда, ехал Джон Макгиливрей. Львиная грива гиганта была сейчас убрана в аккуратный хвостик, начищенные латы сверкали, взгляд бездонных черных глаз был, как всегда, мрачен, но Энни была уверена: сейчас Джона переполняют те же чувства, что и ее. Лейтенанты Роберт, Джеми и Эниас Фаркарсоны ехали следом, и между ними — с сияющим лицом, снова в строю, как и век назад, Ферчар Фаркарсон, казавшийся в этот момент самому себе бессмертным. Джиллиз Макбин ехал во главе своего клана, и радостный звук волынок Макбинов сливался в общем хоре с волынками Шоу, Дэвидсонов, Макдаффов, Мак-ферсонов, Макинтошей…

Чарльз Эдвард Стюарт, стройный, привлекательный двадцатичетырехлетний мужчина в небесно-голубом камзоле с перекинутой через плечо клетчатой накидкой, ожидал их, чтобы приветствовать лично. Принц приветствовал всех вождей, не забыв никого, под радостные крики их соплеменников. Когда Энни подъехала к принцу, намереваясь спешиться и поклониться, Чарльз вместо этого сам спешился и склонился перед ней в знак особой признательности к ее заслугам и обратился к ней с небольшой приветственной речью, в которой назвал ее «ma belle rebelle» — «моя прекрасная бунтовщица». Речь его высочества вызвала такие восторженные крики в толпе, что от сотрясения воздуха с ветвей ближайших деревьев осыпался весь иней. Но больше всех, пожалуй, радовался за внучку стотринадцатилетний Ферчар, со слезами на глазах обнимаясь, забыв о приличиях, со стоявшим рядом лордом Джорджем Мюрреем.

И сейчас, сидя в таверне, слушая бесконечные рассказы о недавних, но уже успевших обрасти легендами, походах, Энни жалела лишь об одном — что рядом нет Ангуса, что он не слышит этого пронзительного гудения волынок, не поднимает кружки, пенящиеся добрым крепким элем, с такими мужчинами, как Джон Макгиливрей или Александр Камерон…

Широкогрудый — почти такой же, как Джон, — Камерон провел пятнадцать лет в Европе, сражаясь в чужих войнах, ради чужих интересов. Вернувшись наконец на родину, он застал ее охваченной пожаром восстания. С тех пор Камерон стал, по сути дела, правой рукой лорда Джорджа Мюр-рея. Ходили слухи, что жена Александра — англичанка. Это не вязалось с тем, что глава клана Камеронов. Лохел, делил с королем Яковом тяготы ссылки с самого 1715 года, когда предыдущее восстание потерпело поражение. Но поговаривали также, что жена Александра, хотя и англичанка, присоединилась вместе с ним к армии принца — и не в момент триумфа, а в горький час поражения под Дерби…

Внимание Энни привлек какой-то шум на дальнем конце стола. Кинув туда взгляд, Энни увидела огромного, словно гора, человека, подносившего к губам жбан эля величиной с добрую кварту под одобрительные крики зрителей. Энни вспомнила имя великана — Струан Максорли. Глоток, другой, третий… девятый, десятый — и Струан с победоносным видом грохнул пустым жбаном о стол, оглядывая толпу в поисках готового помериться с ним силой. Или хотя бы того, кто попробует перепить его.

И соперник нашелся — из-за стола поднимался Джиллиз Макбин. Огромный жбан снова наполнили элем, и Джиллиз, как недавно Струан, поднес его к губам.

— Предлагаю следующие условия, — вынув из кармана две монеты, Макгиливрей положил их на стол, — кто через час будет все еще держаться на ногах, тот и выиграл. Лично я ставлю на Джиллиза.