Пенелопа Уильямсон - Под голубой луной

Послышалось шарканье сапог и лязг фонарей – возвращались таможенники. Маккейди взглянул на их предводителя так, как это умеют делать только те, чьи предки веками смотрели на людей сверху вниз.

– Надеюсь, джентльмены, теперь вы удовлетворены. Таможенник поскреб заросший подбородок.

– Боюсь, сэр, что об удовлетворении говорить рано. Да, контрабанды в ваших погребах нет. Но это значит только одно – она спрятана В каком-то другом месте. И теперь нам…

Маккейди проводил их до двери.

– Надеюсь, джентльмены, вы извините меня, если я откажусь принять участие в погоне за преступниками. Дело в том, – он широко ухмыльнулся, – что у меня была крайне утомительная ночь. Дама упрямилась несколько дольше, чем это принято, но уж потом ее было не остановить. Поэтому сейчас я совершенно вымотан и еле стою на ногах… Ему снова пришлось ухмыльнуться: у сглатывающих слюнки таможенников был на редкость уморительный вид.

Проводив их до ворот, Маккейди посмотрел им вслед. Как он и предполагал, таможенники направились прямиком в Маусхоул. Трелони от души надеялся, что в тамошних погребах они и вправду не найдут ничего, кроме рыбы.

Лишь в одном он не солгал таможенникам. Он действительно смертельно устал, и при каждом шаге в бедре пульсировала резкая, почти невыносимая боль.

Невдалеке послышался пронзительный крик, Маккейди испуганно вздрогнул. Лишь через несколько секунд он сообразил, что кричала сова, живущая в зарослях дикого орешника. Поставив фонарь на крыльцо, он открыл дверь, и… мощный удар свалил его с ног.

Кларенс Митвелл с искаженным от ярости лицом наклонился над ним, судорожно сжимая кулаки.

– Мерзавец! Грязный, подлый мерзавец, – тяжело дыша, произнес он. Кларенс понимал, что говорит одно и то же, но он никогда не отличался особым остроумием, наподобие братца, выродка с хорошо подвешенным языком.

Маккейди медленно поднялся на ноги, тыльной стороной руки вытирая струйку крови, сочившуюся из уголка рта.

– Дорогой кузен, из личной симпатии я готов позволить тебе некоторые вольности. Но только, если при этом не страдает моя внешность.

Это был голос человека, отважно бившегося в Бельгии, человека, который не выпустил из рук сабли до тех пор, пока не оказался стоящим по пояс в телах убитых врагов. Кларенс похолодел. Но ненависть, клокотавшая у него в груди, была сильнее страха.

– Ты целовал ее! – переведя дух, выговорил он. Маккейди рассмеялся так искренне, что Кларенсу захотелось убить его на месте.

– А тебе не приходило в голову, что ты мог неправильно истолковать то, что видел?

Ну нет! Кларенс еще не слеп. Маккейди собирался поцеловать Джессалин, даже уже поцеловал ее… И потом выражение его глаз. В них же читалось ничем не прикрытое, животное желание. Тут уж Кларенс не мог ошибиться. Маккейди хотел Джессалин и, бесспорно, был намерен удовлетворить свое желание.

– Я видел твое лицо.

– Понятно, – устало вздохнул Маккейди. Обида и боль душили Кларенса, и он с ужасом почувствовал, что сейчас заплачет.

– Ты собираешься жениться на ней?

– Ты что, с ума сошел? Ты же прекрасно знаешь, что я не могу содержать жену.

– И тем не менее ты заставил ее влюбиться в себя. Будь ты проклят! Гореть тебе в аду вместе со всеми остальными Трелони.

– Ты не можешь проклясть того, кто уже и так давно проклят, Клари. И потом, то, что она испытывает ко мне, – это не любовь. Это похоть. И если бы ты вел себя соответственно своему, а не ее возрасту, то ты бы давно понял, что тебе нужно просто набраться терпения. Придет время, она поймет, каков я на самом деле, и тогда, я уверен, разделит твое праведное возмущение.

Слова кузена до Кларенса доходили с трудом. Страх, гнев и отчаяние переполняли и затуманивали его мозг. Увидев, что Маккейди отворачивается, давая понять, что разговор окончен, он судорожно вцепился в его рукав.

– Если ты обесчестишь ее, я тебя убью! Трелони высвободил рукав из мертвой хватки Кларенса.

– Ради всего святого, Клари, не сходи с ума. Если бы я вдруг возжелал девственницу, то направился бы в один дом в Лондоне, где можно выбрать любую всего-то за десять фунтов.

– Господи, ты же развращен до мозга костей! Устало откинув голову, Маккейди прикрыл глаза.

– Клари, я всего лишь сказал, что такой дом существует. Я же не говорил, что являюсь его завсегдатаем. – Открыв глаза, он несколько секунд пристально рассматривал Кларенса, и тому вдруг показалось, что в этих черных колодцах мелькнуло что-то похожее на боль. Но уже через долю секунды взгляд Маккейди снова сделался совершенно безразличным.

– Кажется, я уже дал тебе слово, что не притронусь к твоей драгоценной мисс Летти… Кларенс отрывисто рассмеялся.

– Твое слово! Да чего оно стоит, твое слово?

В сторожке повисла напряженная тишина. Маккейди открыл рот, и его голос прозвучал настораживающе резко:

– Для меня оно стоит очень дорого, потому что это единственное, что у меня осталось.

– Почему я должен тебе верить? Я не доверяю тебе.

Красивое, мужественное лицо Трелони искривилось в недоброй улыбке.

– Тогда поцелуй себя в задницу, мой дражайший кузен.

Кларенс почувствовал какую-то влагу на щеках и с ужасом понял, что плачет. Больше всего ему хотелось еще раз ударить это надменное, ненавистное лицо, но он не посмел и лишь сжимал и разжимал кулаки в бессильной ярости.

– Трелони, если ты причинишь Джессалин хотя бы малейший вред, клянусь, что заставлю тебя заплатить.

С этими словами Кларенс развернулся и пошел прочь. Но даже теперь, всей душой ненавидя кузена, он до последней секунды надеялся, что Мак остановит его, что так они не расстанутся.

Прислонившись к двери сторожки, Маккейди Трелони смотрел вслед Кларенсу. Его лицо было абсолютно бесстрастно, и лишь уголок губ нервно подергивался. Он стоял до тех пор, пока ледяной ветер не высушил его вспотевший лоб, а из орешника не послышался крик совы.

Он жил в сторожке уже месяц. Он перенес туда все, что осталось в доме, – жалкую рухлядь, которую нельзя было ни продать, ни заложить: часы с зеленым циферблатом без минутной стрелки, расшатанный стол, стул с отломанной спинкой. В углу, за выцветшей китайской ширмой, притулилась потрескавшаяся желтая ванна. На треножнике у потухшего очага стоял чайник.

Обстановка более чем спартанская, но на войне ему приходилось жить и не в такой. У стены стояла пара кожаных сундуков. В одном из них хранились книги, в другом – одежда. Как бы беден ни был Трелони, он всегда ухитрялся одеваться, как подобает джентльмену, хотя прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь сумеет расплатиться за эти тряпки. К счастью, лондонские портные и сапожники привыкли к подобным вещам. Трелони горько улыбнулся собственным мыслям. Вот уж воистину говорят, что внешность обманчива.