Анастасия Туманова - Полынь – сухие слёзы

– Ну-ну… вздумала, – растерянно сказала она, подходя к матери и садясь рядом. – Будет выть-то.

– Тебя, дуру, жалко, – не отнимая рук от лица, глухо сказала та. – Такая ж ты, как я, вся такая же. Я тебя не понуждаю, делай как знаешь… а коль матернино слово для тебя не пустяк, выходи за Антипа. Коль о себе думать не желаешь, про сестрёнок подумай. Авось с голоду не подохнут, не бросит Прокоп родню, не таков он… – и неожиданно тихо заплакала, скорчившись и уронив растрёпанную голову на колени. Устинья некоторое время молча смотрела на мать. Затем поднялась и вышла из избы.

На дворе стоял холод. Студёное, розовое от заката небо гасло на западе, покаркивали нахохленные вороны на вётлах. Устинья медленно дошла до сарая, где темнела воткнутая в сугроб лопата, вытащила было её, копнула снег… и замерла вдруг, словно подломленная, тяжело навалившись всем телом на черенок.

– Господи-и-и, вразуми… – хрипло, со стоном вырвалось у неё. Устя зажмурилась. Две слезинки выбежали из-под плотно сжатых век – и замёрзли, не долетев до земли, упав в сугроб крохотными льдинками.

На другой день уже всё Болотеево знало о том, что Устька Шадрина отхватила такого жениха, какого и не снилось самым достойным невестам в округе. На двор к Шадриным набилась толпа баб, требующих подробностей сговора, но Агафья решительно прогнала всех прочь, а до дочери допустила только Таньку. Та повисла на шее подруги с таким счастливым визгом, что заплаканная Устя, разбирающая на лавке скомканную серую кудель, скупо улыбнулась:

– Порося ты недорезанное, рыжее… Давай садись, помогай, покуда светло. Надо хоть на рульку холста напрясть успеть.

Тем же вечером Антип Силин валил в лесу сухие берёзы на дрова. Солнце, красное, дымное, уже падало за макушки заснеженных елей, вытягивая между стволами меркнущие языки света. Торопясь, Антип уже втаскивал на розвальни длинные лесины (ещё несколько с необрубленными сучьями лежали рядом на снегу), когда услышал приближающееся скрипение снега. Антип отпустил промёрзший берёзовый ствол, обернулся.

– А, Ефимка! – обрадовался он, увидев младшего брата с топором за поясом. – Вот это дело, что пришёл, я уж не поспеваю! Давай, сучья-то вон у тех берёзин руби, а я покуда погружу…

Ефим молчал. Сверху над его головой скакнула с ветки на ветку белка, осыпав парня снегом. Ефим выругался сквозь зубы, тряхнул головой. В упор, зло посмотрел на брата.

– Ты чего? – удивился Антип. – Стряслось что? Тятя тебя послал?

Ефим, не сводя с него взгляда, подошёл ближе и, к крайнему изумлению брата, вытащил из-за перепоясывавшей его верёвки топор.

– Рехнулся?.. – озадаченно спросил Антип. – Аль пьян?

– Ты на что Устьку себе выпросил? – сквозь зубы спросил Ефим, и в глазах его Антип увидел знакомый по кулачным боям страшный, сухой блеск. – Ты на что, сукин сын, промеж нас с ней встрял?!

– Чего?!. – опешил Антип. В тот же миг в волоске от его головы пролетел и воткнулся в ствол старой берёзы топор. Парень ошалело проводил его глазами – и пропустил первый удар кулаком. Охнув от боли, он упал в сугроб. Ефим, рыча, метнулся следом, но Антип уже пришёл в себя, путаясь в зипуне, вскочил на ноги, и через мгновение братья Силины, сцепившись, кубарем покатились по снегу.

В какой-то миг Антипу показалось, что ему пришёл конец. Ефим не был сильнее, но бил кулаками с таким остервенением, словно не шутя намеревался убить. Каким-то чудом Антипу удалось отшвырнуть его от себя в глубокий сугроб под елью и, пока Ефим барахтался в снегу, поднимаясь на ноги, – тряхнуть эту ель со всей мочи. С колючих ветвей пластами обрушился слежавшийся снег, засыпавший Ефима с ног до головы. Через мгновение Антип подоспел с кнутом и несколько раз с силой вытянул младшего брата по спине:

– Одурел?! Вожжами вязать мне тебя?! Убил бы ведь, иродово племя!.. Я те дам на живого человека топор подымать, анчихрист!!!

– Ну, сучье вымя, дай встать… – рычал Ефим, с перекошенным лицом вылезая из сугроба… но в это время из потемневшего леса, в котором давно погасли последние искры солнца, послышался долгий, пронзительный, тоскливый вой.

Антип замер с кнутом на замахе. Затем, с силой дёрнув брата за воротник, крикнул:

– Слыхал, дурень?! Волки! Живо поспешай, успеем, может, ещё!

Ефим молча вытер кровь с лица и кинулся к кобыле, которая мелко дрожала и косилась на тёмные ели. Обхватив её голову, он что-то зашептал в трепещущее лошадиное ухо, огладил холку, спину, похлопал по крупу. Антип тем временем торопливо закидывал в розвальни оба топора, верёвку и обрубленные тяжёлые сучья.

– Брось! – крикнул ему Ефим. – Налегке выедем!

– Надо будет – по дороге выкину! Зазря, что ль, полдня валил? – Антип подтолкнул розвальни сзади, озабоченно вслушиваясь в волчий вой. – Погоняй, вражья сила, скорей! Да небось – у меня, ежели чего, огонь есть, еловых веток наломаем, запалим!

– Пёс боится! – Ефим изо всей силы тянул за узду, выводя дрожащую кобылу на наезженную просеку. – Живо, живо, ластушка, пошла, не бойся… Я тебя, милушку, тут не брошу, только и ты мне пособи, идём-идём…

Уговаривать не пришлось: оказавшись на твёрдом насте, на знакомой дороге, испуганная кобыла припустила во всю мочь. Антипу и Ефиму пришлось бежать за санями, то и дело оглядываясь назад. Розвальни вынеслись в поле, когда волчий вой уже слышался со всех сторон, а несколько зелёных огоньков мелькали в кустах. Но на открытом месте волки отстали, и Антип, вспотевший и взъерошенный, забежал вперёд и дёрнул кобылу за узду, вынуждая перейти на шаг.

– Тпр-р, понесла, бабка, с перепугу, всё, всё… Полверсты до деревни-то, вон – шадринские окна уж горят… – осёкшись, он покосился на брата. Ефим молча шагал за розвальнями, придерживая сползающие лесины. Даже в темноте были видны набухающие синяки на его лице. Несколько минут братья шли по дороге молча.

– Головы у тебя нет, – наконец, поглядывая вперёд, на седые столбы дымков над крышами села, сказал Антип. – С чего ты взял, что я промеж вами влез? Кабы ты, остолоп, мне хоть слово сказал про вас с Устькой, – нешто б я сунулся? Что я, нехристь какой, брату дорогу переходить?!

Ефим молчал, не поднимая встрёпанной головы, бешено грыз берёзовую щепку.

– И коль у вас с ней сговор, – отчего тятя тебе её не сватал?

– Нету никакого сговора, – хрипло бросил Ефим. – Устька, она же… Она ж с посиделок бежит, когда я туда вхожу! Нипочём она за меня не пойдёт, и сватать нечего! Я ей и не говорил ни слова! И слушать бы не стала! Подступишься к игоше этой, как же…

Антип помолчал. Через минуту озадаченно спросил:

– Так за что ж ты мне тогда, анафема, рыло чистил?