Огненные времена - Калогридис Джинн

Анна Магдалена запела, обращаясь к нему:

Диана э бона дэа, Диана э бона дэа. Это ты, Доменико, когда-то разбил стекло в храме. Это ты был предательским ветром в день рождения ребенка. Это ты был тем вороном в хладное летнее утро. И ты думаешь нынче, что злоба твоя победила! Но разве не видишь? Она лишь любви дала силы, И любовь победила и стала сильнее, чем прежде. Это наша победа, а не твоя, Доменико! Лучше к Матери Божьей обрати поскорей свое сердце!

Что могу я сказать о смерти?

Нам рассказывают о святых и героях, что, пронзенные стрелами, распятые на крестах, с вырванными глазами, они не издают ни звука, но с блаженством принимают свой жребий, и их лица светятся восторгом. Теперь я могу сказать тебе, что все это – сказки, что в мучительной смерти нет ни достоинства, ни милости, ни изящества, ни красоты. Умирая, мы, смертные, визжим, как свиньи.

Кричала и моя Нони. Поначалу. Когда солома и щепа разгораются, они начинают лизать ноги осужденных. Большинство начинают кричать сразу, но Нони продолжала петь свои гимны, и ее страдальческие крики послышались только тогда, когда щепа разгорелась как следует и уже занялись дрова.

Как Жакоб когда-то, мысленно я схватилась за богиню и, вцепившись в нее ее изо всех сил, молилась каждой своей мышцей, каждой костью, каждым куском плоти: «Возьми ее боль! Возьми ее боль и отдай мне!»

В этом не было никакой магии: ни заклятий, ни чар, ни заклинаний. Только настойчивость. Настойчивость и любовь, которые вместе и являются, вероятно, самым большим волшебством, ибо мгновенно меня охватила совершенно неведомая мне доселе боль, и я с криком бросилась на землю, одновременно радуясь тому, как скоро получила я ответ на свои молитвы, и сходя с ума от боли.

Каждому из нас иногда по невежеству или случайно приходилось дотрагиваться до раскаленного котла. Палец или руку пронзает в этот миг такая боль, что человек тут же отдергивает руку, не в силах терпеть ее. И острая боль продолжается еще так долго, что дети запоминают это и никогда больше не повторяют своей ошибки. Но как мне описать ощущение погружения в огонь? Тело извивается в постоянных корчах, не в состоянии избежать боли, терпеть которую невозможно, боли, которая заслоняет собой все мысли, все эмоции, все воспоминания, и в конце концов остается уже только боль, за которой нет уже ни тебя, ни целого мира…

Мой голос присоединился к голосам остальных в этом нескончаемом хоре страдания, усилившемся, когда огонь охватил уже нижнее белье и оно полетело по воздуху клочками пепла, обнажив красную обуглившуюся кожу. Огонь пробирался по одежде к плечам, а потом по шее и подбородку устремлялся к черепу, охватывая его пламенем. Волосы сгорали мгновенно, оставляя лишь розовые скальпы, которые тотчас краснели, затем покрывались волдырями, потом чернели, а потом кожа сходила и черепа снова становились красными…

Но посреди этого невыносимого мучения я осознала вдруг, что среди воплей умирающих не слышно голоса моей бабушки. И тогда я устремила на нее свои залитые слезами глаза.

Нони превратилась в живое пламя: передо мной была не вызывающая острое сострадание головешка, а живое воплощение божества, молодая, красивая, сильная женщина, светящаяся внутренним светом, с рассыпанными по плечам волосами, охваченными огнем, окружающим голову золотым нимбом. Я поняла, что гляжу не на святую, а на саму богиню во плоти – богиню улыбающуюся и торжествующую. И слезы мучительной боли на моем лице сменились слезами радости.

Она говорила, и ее голос лился сладчайшей музыкой, которую мне доводилось когда-либо слышать. Она обращалась к врагу, который сидел и наблюдал за всем, что происходит:

Ты думаешь, что ты выиграл, Доменико.

Но волшебство заключается в том, что это наша победа…

Как долго продолжалось мое физическое мучение, я сказать не могу, потому что настал момент, когда я уже ослабла настолько, что не могла ни корчиться, ни кричать, ни шептать и почти совсем ослепла. Агония стала глубокой болью в самой сердцевине моего существа: это начали поджариваться мои внутренности.

И наконец настал тот миг, когда моя бабушка умерла, потому что сначала боль резко усилилась, а потом я ощутила, как ее душа отлетела. И я почувствовала, что в меня ворвалось странное электрическое тепло, словно она вошла в меня.

Она и кто-то другой, более великий…

Я должна признаться, что в это время совсем не понимала разумом, что именно происходит, но сердцем и душой понимала, что самопожертвование Нони ради меня, а в некотором роде и мое самопожертвование ради нее были необходимым обменом. В противном случае я бы боролась против ее смерти всем своим существом. Но в то день я ясно увидела, что умереть так, как умерла она, было большой честью, судьбой, которую она приняла с радостью, с чувством выполненного долга. Я увидела, что она умерла без боли, и ликовала, что победила.

И понимание этого заставило меня принять ее смерть, примириться с нею, и когда лучи заходящего солнца окрасили облака розовым цветом, у меня на душе стало спокойно от ощущения того, что рядом со мной и богиня, и счастливый дух Нони.

Но я человек. И когда наступила ночь, ощущение присутствия Нони и Дианы ослабло и горе навалилось на меня со всей своей тяжкой силой. Не в силах оставаться на месте, я вскочила и побежала, и бежала, пока лес не кончился и передо мной не встала гора, а за горой опять был лес, и я снова бежала и бежала, пока не упала, задыхаясь, на камни, листья, пахучую землю.

Следовать своему предназначению иногда очень горько.

Надо мной клубились черные тучи и грохотал гром, отзываясь в горах могучим эхом. И когда с неба хлынул летний ливень, я не выдержала и заплакала вместе с дождем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА

XI

После вечерней молитвы Мишель вернулся в комнату отца Шарля. У дверей его ждал отец Тома.

– Отличные новости, – сказал Тома, хотя его мрачный, угрюмый тон свидетельствовал скорее об обратном. Свет факела освещал его высокий лоб, к которому прилипли потемневшие от пота светлые локоны. – Я только что от епископа. Он дал предварительное согласие на твое рукоположение, которое, вполне вероятно, состоится уже сегодня. Соответствующее письмо уже направлено архиепископу в Тулузу. Все уже почти решено, и конечно, – добавил он с гордостью, – Кретьен даст окончательное согласие, потому что об этом прошу я.

Мишель вздохнул, но в его вздохе не было облегчения. Тома никогда не согласился бы помочь, если бы знал о намерениях Мишеля в отношении Сибилль.

«Матери Марии-Франсуазы», – тут же мысленно поправился он.

Тома кивнул головой на дверь и печально сказал:

– Мне жаль, что он чувствует себя не лучше, чем мой бедный писец. Но слава Богу, больше никто не заболел. – Он помолчал. Они оба заглянули в комнату. Бледный как полотно отец Шарль по-прежнему недвижимо лежал на подушках. – Тяжко глядеть на его страдания. Нам надо молиться, брат. Нам надо искренне молиться.

И он неловко коснулся рукой плеча Мишеля.

– По крайней мере ему не стало хуже, – сказал Мишель, хотя, безусловно, и лучше Шарлю тоже не стало.

Невозможно было догадаться, то ли он набирается сил, то ли умирает: он оставался так же мертвенно неподвижен и бледен. Лишь слабое движение грудной клетки то вверх, то вниз отличало его от трупа.

Немного помолчав, Тома повернулся к нему.

– А как аббатиса? Сегодня с ней все прошло как надо?