Элизабет Вернер - Влюбленная американка

— А вы не помните, в скольких опасных битвах я участвовал, в то время как вы смотрели на них издали, в подзорную трубу? — с величайшим презрением ответил он.

Эти слова еще сильнее рассердили Алисона.

— Покончим этот спор, — хриплым голосом проговорил он. — Я предоставляю вам выбор: или вы сегодня же ночью дадите мне удовлетворение — все равно, каким способом — американским или немецким, — я на все согласен, — или...

— Или? — вызывающе повторил Фернов.

— Или я не отвечаю за последствия! — закончил американец.

Вальтер спокойно скрестил руки на груди и, посмотрев прямо в лицо Генри, твердо произнес:

— В эту ночь между нами не может быть поединка ни в каком варианте: я сейчас же ухожу в горы.

Глаза Алисона радостно засверкали, он наклонился и жадно слушал дальнейшие слова Фернова.

— А затем я могу повторить лишь то, что сказал раньше! Наша дуэль должна быть отложена до конца войны; ни на один день раньше этого я не стану драться. Если же вы будете оскорблять меня, желая этим вызвать поединок, то я принужден буду обратиться к полковнику и просить его разрешить наш спор.

Последняя угроза была излишней, так как Генри внезапно успокоился и даже повеселел; он улыбнулся, но от этой улыбки всякого другого, кроме Вальтера, пронизала бы холодная дрожь.

— Следовательно, вы окончательно отказываетесь? — спросил Алисон. — Хорошо! Если нам придется еще раз встретиться, то вспомните, что я предлагал вам честную борьбу, а вы отказались от нее. До свиданья!

Генри ушел. Вальтер неподвижно стоял у камина и смотрел, как постепенно затухал огонь. Исчезло светлое горячее пламя, ярко пылавшее во время его разговора с Джен; затем появились красные, изредка вспыхивающие угольки, но вот погасли и они: все превратилось в пепел. От лунного света на полу лежала светлая серебристая полоса; наступила пора идти.

Вдруг дверь широко открылась, и в комнату быстрыми шагами вошел Аткинс.

— Я искал вас, мистер Фернов, — встревоженно сказал он. — Алисон был здесь?

— Он только что ушел отсюда.

— Я так и думал; я сейчас встретил его, у него был ужасный вид. Что произошло между вами?

— Это касается только мистера Алисона и меня, — ответил Фернов, собираясь уйти. — Спокойной ночи!

Аткинс удержал его:

— Будьте благоразумны, мистер Фернов, и, по крайней мере, ответьте на мой вопрос. Генри не хотел говорить со мною, но я видел по его лицу, что он страшно озлоблен. Я пришел предупредить вас, чтобы вы остерегались его.

— Если вы хотите намекнуть, что моей жизни грозит опасность, то вы не сообщите мне ничего нового, — возразил Вальтер, пожимая плечами. — Мистер Алисон сам откровенно сказал мне, что один из нас должен умереть.

— Следовательно, он вызвал вас на дуэль?

— Да.

— А что вы ответили?

— Я объяснил ему, что теперь не могу и не хочу драться с ним, что мы должны отложить поединок до окончания войны.

Со все возрастающим беспокойством Аткинс покачал головой и произнес:

— Вы плохо знаете Генри, если думаете, что он удовольствуется таким решением; он вообще не в состоянии теперь рассуждать разумно, иначе не поставил бы так легко на карту свою собственную жизнь. Кроме того, возбужденная в такой степени ревность не может ждать месяцы, чтобы отомстить за переживаемые муки. Мне не понравились глаза Алисона, и мне кажется, что вам не следует проводить ночь под одной кровлей с ним.

— Этого и не будет, — спокойно возразил Вальтер, — по крайней мере, я не буду ночевать в замке, так как сейчас отправляюсь в горы.

— Куда? — испуганно воскликнул Аткинс.

— В горы, а куда именно и зачем — служебная тайна.

— Может быть, вы думаете, что я желаю выпытать у вас вашу тайну? — быстро проговорил Аткинс. — Боже сохрани, она меня нисколько не интересует. Надеюсь, вы идете не один, а с конвоем?

— Нет, совершенно один!

Аткинс окинул его удивленным взором и вполголоса сказал:

— Позвольте заметить вам, мистер Фернов, что с вашей стороны крайне неосторожно говорить об этом так откровенно.

На губах Вальтера промелькнула улыбка.

— Я не был бы так откровенен ни с прислугой, ни с обывателями деревни, — ответил он, — а вас, мистер Аткинс, знаю слишком хорошо для того, чтобы заподозрить в предательстве; но если бы я даже мог бояться этого, то никто не пострадал бы от моей болтливости, так как никто все равно не может пройти через наш сторожевой пост.

— А вы что-нибудь сказали о своем сегодняшнем путешествии мистеру Алисону? — спросил Аткинс взволнованно.

— Только то, что и вам, больше ничего.

Американец взглянул на Вальтера с чувством сострадания.

— Непонятная немецкая беспечность! — пробормотал он и, подойдя ближе к Фернову и положив ему руку на плечо, продолжал: — Послушайте моего совета, мистер Фернов; хотя мне очень тяжело подозревать своего соотечественника и хорошего знакомого, но я боюсь, что он может быть причиной большого несчастья. Не ходите сегодня ночью в горы, Алисон угрожал вам, и это может окончиться очень плохо. Не ходите! Неужели вас никто не в состоянии заменить? Пусть лучше пойдет кто-нибудь из ваших товарищей.

— Это невозможно.

— В таком случае возьмите с собою конвойных.

— И этого я не могу сделать, мистер Аткинс.

— Ну, тогда вы идете на верную гибель! — сердито воскликнул американец. — Я свое дело сделал — предупредил вас; вы не хотите слушать меня, в таком случае пеняйте на себя.

Вальтер сделал нетерпеливый жест рукою.

— Успокойтесь, мистер Аткинс, — ответил он, — ваши опасения совершенно неосновательны. Повторяю вам еще раз — никто не выйдет за пределы С., не зная пароля; как раз сегодня поставлен тройной караул.

Слова Фернова нимало не успокоили Аткинса.

— Вы не знаете, на что способен Генри, — возразил он. — Я убежден, что он задумал преступление. У него, в сущности, необузданная натура. Воспитание и условия жизни удерживали его в известных границах, но только поверхностно. Его было не очень трудно вывести из этих границ, и раз так случилось, то для него нет моральных запретов. В таком состоянии, в каком Генри находится сейчас, он способен на все.

— Но, конечно, не на убийство! — спокойно заметил Вальтер.

— У вас, немцев, понятия о чести выше всех человеческих страстей, — со своим обычным сарказмом проговорил Аткинс, — но вы забываете, что Генри — не немец, а американец. Вы уклонились от единственного законного пути для удовлетворения его злобы, и теперь он вряд ли станет разбирать, что честно и что нечестно. Ему нужно избавиться от вас, и он ни перед чем не остановится, чтобы достигнуть своей цели. Примите меры предосторожности, мистер Фернов, ибо я не поручусь за Генри.