Мэйдлин Брент - Превратности судьбы

Она покраснела, плотно сжала губы и пристально смотрела на меня исподлобья. Мистер Грешем подался вперед, чтобы лучше меня видеть, а Аманда яростно била меня локтем в бок.

— Не смей! — процедила миссис Грешем сквозь зубы. — Пой вместе с хором!

Я вся сжалась. Мне стало тошно. Сколько себя помню, утренняя молитва в миссии всегда была соревнованием. Но теперь я вспомнила, что, когда я была маленькой, мисс Протеро пыталась научить детей петь медленно, как мы с ней иногда пели не английский манер. Потом она отказалась от этой попытки. «Почему, — подумала я в отчаянии, — я не вспомнила об этом раньше?»

Пение продолжалось, и я запела тихо, стараясь строго следовать за органом и хором. Оказалось, так петь приятно. Я и раньше так напевала про себя, когда работала. К тому времени, как мы запели последний стих, у меня появилась надежда, что миссис Грешем забудет о моей глупой ошибке. Я старалась быть очень внимательной, не позволяя себе увлекаться, и следила за тем, чтобы мой голос не звучал громче голоса Аманды, стоявшей рядом.

Но еще одна неприятность все-таки случилась. Мы пели «Те Deum», и для меня было полной неожиданностью, что все Грешемы и многие прихожане замолчали, когда мы подошли к словам: «Благослови чрево Пресвятой Девы…». В церкви стало тише, мой голос резко взлетел, и я снова увидела недовольный взгляд миссис Грешем.

Мы выходили из церкви после службы. Прихожане не расходились. Вокруг раздавались приветствия, знакомые останавливались поболтать. Меня представили викарию. Я не запомнила, о чем мы с ним говорили. Я видела только постные лица Грешемов. Даже Аманда сердито смотрела на меня, и Эдмунд был холоден. Толпа тоже меня разглядывала: кто с добрым любопытством, кто с явным осуждением. Я мельком заметила, как Фолконы и компания покидали церковь в прекрасном расположении духа.

Никто не проронил ни слова, пока мы не сели в экипаж и не отправились домой. Миссис Грешем испустила долгий шипящий звук, как будто всю службу не решалась выдохнуть.

— Ты видел их? Ты видел лица этих ужасных людей, Чарльз? — вопросила она дрожащим голосом. — Этот ребенок решил опозорить нас именно перед ними! Никогда не думала, что она специально так сделает!

— Она выставила нас дураками перед всей деревней! — ядовито продолжила Эмили.

— У тебя нет никаких доказательств, что это было специально, мама, — сказал Эдмунд, — но выходка — чрезвычайно глупая.

Я замерла и почувствовала, что мое лицо приняло выражение, которое миссис Грешем расценит как мрачное. Я сказала:

— Мне очень жаль. Мы пели быстро в миссии из-за детей, и я… я не знала, что здесь поют по-другому.

— Чепуха! — резко оборвала меня миссис Грешем. — Ах, да, и еще! Не смей петь ту самую строчку в «Те Deum»! Дамам нельзя произносить подобные слова.

К чувству унижения прибавилось еще и чувство замешательства. Я могла лишь догадываться, что чрево, как и ноги, считается чем-то непристойным. Мистер Грешем положил руки на трость и сердито смотрел перед собой.

Прошло несколько дней, прежде чем семья Грешем сменила гнев на милость. Я не уверена, что миссис Грешем или Эмили забыли о моем позоре или простили меня. Но, поскольку я жила в их семье, они не могли относиться ко мне, как к прокаженной. Прошло какое-то время, и они снова стали со мной разговаривать. Однако Эмили не пыталась скрывать свое презрение.

За первую неделю моего пребывания в «Высоких зарослях» сложился распорядок моей жизни в доме. Каждое утро я по часу проводила в кабинете мистера Грешема, обсуждая одно и то же снова и снова и пытаясь помочь ему, используя дедуктивный метод, найти ключ к разгадке. Затем я была свободна до обеда, а иногда час или два после обеда. Все оставшееся послеобеденное время было посвящено «утренним визитам», когда мы либо сами принимали гостей, либо наносили визиты другим. «Утренние визиты» — странное название для визитов, которые совершались после обеда. Я их ненавидела. Мы сидели в нашей гостиной, либо в гостиной одной из подруг миссис Грешем, и вели беседы, потягивая чай и поедая бутерброды с огурцами.

Поначалу я была объектом всеобщего внимания и меня расспрашивали о жизни в Китае. Некоторые вопросы были очень глупые. Но я хорошо выучила свой урок, и никогда не произносила больше двух слов в ответ, иногда намеренно говоря неправду, потому что правда звучала бы оскорбительно. Очень скоро обо мне установилось мнение, что я скучная застенчивая мышка, как назвала меня одна дама. Я с облегчением вздохнула: значит, скоро они потеряют ко мне всякий интерес.

Вечера, до и после ужина, проводились в гостиной. Мистер Грешем часто удалялся в свой кабинет. В это время женская половина семьи Грешем собиралась посплетничать, занимаясь вышиванием или каким-нибудь другим рукоделием. Аманда научила меня играть в шашки. Я быстро выучилась, но обнаружила, что Аманда не любит проигрывать. Приходилось стараться, чтобы проиграть. Иногда она садилась за рояль. Мне нравилось: Аманда играла очень хорошо. Случалось, что после ужина, перед сном, мы играли в слова. Больше всего мне нравились анаграммы. Каждый из нас по очереди предлагал два-три коротких слова, из которых остальные должны были составить одно длинное.

Но радостных моментов в моей жизни было мало. Изо дня в день я маялась от безделья. Всю свою жизнь я просыпалась и знала, какую работу нужно сделать, чтобы не голодать. Сейчас ничего этого не было. Я спросила миссис Грешем, могу ли заниматься уборкой или помогать на кухне. И получила резкий отказ.

— Хорошо ли, плохо ли, но по желанию мистера Грешема тебя привезли сюда как члена семьи, — твердо, но с сожалением сказала она, — а барышни не должны пачкать руки лакейской работой, Люси.

Оказалось, что барышням можно играть в теннис. Это было прилично. В саду натягивали сетку. Специальной площадки не было. Мы просто кидали мяч друг другу. Мне нравился теннис, но и здесь не обошлось без неприятностей. Эмили играла, стоя на одном месте. Она не предпринимала никаких попыток достать мяч, если он не пролетал рядом, и громко жаловалась, если мяч летел мимо. Аманда ходила изящными быстрыми шажками и вскрикивала от возбуждения всякий раз, когда ей удавалось перебросить мяч через сетку. Но меня миссис Грешем застала, когда я, зажав подол в руке, выставив колени на всеобщее обозрение, бегала как угорелая. Я забыла, что я не в миссии. Я прослушала очередную лекцию о том, как должна себя вести.

Разрешалось ездить на велосипеде. У Аманды и Эмили были велосипеды. Они иногда ездили по деревенским дорожкам. Я научилась ездить в саду на велосипеде Аманды, который она мне великодушно одолжила. На это ушло несколько часов. Мне хотелось поездить одной по окрестностям, но миссис Грешем не разрешила. Я думаю, она боялась, что я еще чего-нибудь натворю и снова опозорю семью, если вырвусь из-под ее бдительного ока.