Паола Маршалл - Жемчужина Сиднея

— О, да, миссис Дилхорн. Конечно, я был прав.

— Но почему? — воскликнула Эстер. — И как? Что меня так изменило?

Том усмехнулся в ответ.

— Хорошая еда, Эстер, моя любовь, вино и радости плоти. Особенно радости плоти. Вот приедем домой, и я сделаю тебя еще красивее!

Каким бы счастливым ни чувствовал себя Том, Джек оставался для него постоянной угрозой. Поговаривали, что Джек собирается отомстить Тому за оскорбления, а также за сломанный нос и испорченную внешность.

— Он взбесился, Том, — утверждал Натти Джемсон. — Я бы на твоем месте поостерегся. Он на все способен. Так что будь осторожнее.

Том направился в свою контору, размышляя над словами Джемсона. Бешеные собаки опаснее остальных, хотя бы потому, что непредсказуемы.

И все-таки, Эстер не должна ничего знать. Том не хотел омрачать ее счастье, и поэтому Джека надо было обезвредить как можно скорее.

Войдя в контору, Том отдал распоряжение Джозефу Смиту:

— Я хочу, чтобы ты перерыл весь Сидней и скупил все долговые расписки капитана Кэмерона, которые сможешь найти.

Смит усмехнулся в ответ.

— Незачем. Тут уже с полчаса Ларкин сидит. Он сам пришел и предложил его расписки… явно избавиться от них хочет. Я заморочил ему голову разговорами, зная, что тебя это заинтересует. Я был прав?

— Конечно. Заплати ему как можно меньше. Они ни для кого не представляют ценности, кроме меня.

Этим вечером за ужином Том был особенно весел. Эстер, улыбаясь, сказала ему:

— Если бы я не знала вас, мистер Дилхорн, то подумала бы, будто вы пьяны.

— Отличная идея, дорогая. Позже мы раздавим бутылочку.

Том вынул из буфета бутылку красного вина и наполнил бокал. Но вместо того, чтобы дать бокал ей в руки, он поднес к ее губам со словами:

— Выпей за Тома, любовь моя. Я сегодня отлично поработал. Нет, на этот раз я тебе не скажу. Потерпи немножко.

Позже, оглядываясь в прошлое, он понял, что счастье сделало его слишком беззаботным и самонадеянным, чего никогда не случалось с ним в горе. Но в те времена он праздновал победу.

Вино они допили в постели.

Ночью они проснулись, чтобы заняться любовью еще раз, и удовольствие их оказалось таким сильным, что они оба смеялись от радости.

Том лежал, опираясь на локоть, а Эстер, поглаживая его лицо, сквозь смех воскликнула:

— Ты мой славный малыш, Том! Мой славный малыш!

Он взглянул на нее, и его лицо исказилось. На мгновение он замер, а затем, не произнеся ни слова, упал на постель, вздрагивая всем телом.

Сначала Эстер показалось, будто Том все еще смеется, но когда он согнулся, закрыв руками лицо, она неожиданно поняла, что Том плачет. И это рыдал мужчина, который не плакал с самого детства; мужчина, который редко жалел людей, а себя не жалел никогда.

Эстер ужаснулась. Том был ее опорой, ее каменной стеной. Он спас ее от голода и нищеты. И теперь, при виде его слез, ей казалось, будто рушится весь ее мир.

Что же такого она сказала?

Эстер села и обняла Тома, прижав к груди, словно собственного ребенка. Она укачивала и поглаживала его, обращаясь к нему только по имени и старательно избегая любых ласковых слов.

Вскоре он затих. Грудь и плечи Эстер были мокрыми от его слез.

Через некоторое время он сжал ее руку.

— Эстер. Я напугал тебя. Прости.

— Я испугалась… немножко. Но это не важно. Ты сделал меня гораздо храбрее.

Том криво усмехнулся.

— Что ж, наверное, это лучшее из всего, что я сделал.

— Если это поможет тебе, — мягко предложила Эстер, — можешь рассказать, чем же я тебя расстроила. Но только если это не причинит тебе боли.

Том молчал, и, если бы не его дыхание, можно было бы подумать, будто он уснул.

— О, Эстер, — сказал он, наконец, — ты напомнила мне о детстве. О том, что я пытался забыть. Долгие годы я вел себя так, словно моя жизнь началась в Лондоне. Я нарочно не вспоминал свое детство, потому что боялся вспоминать. Честно говоря, я стал тем Томом Дилхорном, которого ты знаешь, когда повстречался с Аланом Керром на судне, идущем в Австралию.

Том помолчал снова, а когда заговорил, его голос казался безжизненным.

— Мой славный малыш, сказала ты. Так называла меня мама, когда я был маленьким. Я и этого не помнил. Услышав, я вновь почувствовал себя ребенком, и все забытое вернулось ко мне в один миг. Боже, прости меня за то, кем я был, и за то, что я сделал.

Он снова умолк.

Эстер понимала, что не должна торопить его или задавать вопросы. Тому нужна была лишь ее близость и ее любовь.

— Ты охотно говорила со мной о своем прошлом, а я не рассказывал тебе ничего. Я ошибался… между нами не должно быть секретов. Я поведаю тебе то, что не говорил никому. Даже Алан не знает, кем я был и откуда пришел, хотя и догадывается о моей прежней жизни. Моя мать была дочерью фермера из Йоркшира. В их семье было принято отдавать девочек в услужение в помещичью усадьбу, чтобы они кое-чему научились и набрались опыта.

Он хохотнул.

— Опыта! Уж этого она набралась, бедняжка. Сын хозяина сделал ее своей любовницей. По ее рассказам, это была настоящая любовь. Она болтала какую-то чушь о замужестве; говорила, что иначе не отдалась бы ему. Вроде бы какой-то его родственник тайно их обвенчал. Вскоре она забеременела. Один из слуг донес об этом хозяину. Отец ее любовника был тираном, которого боялись все домашние, и в итоге этот милый молодой джентльмен бросил мою мать. С тех пор она его не видела. Ее отправили батрачить на одну из ферм, подальше от усадьбы и от ее родного дома. Родные от нее отвернулись… она ведь их опозорила. Ей пришлось жить, как брошенной шлюхе, и растить своего ублюдка — меня.

Том рассмеялся снова, и его грустный смех был скорее похож на рыдание.

— Я вырос на ферме. Сначала все было не так уж плохо. Но жена фермера состарилась и подурнела, а моя мама была красавицей. Хозяин изнасиловал ее. Я помню ночь, когда это случилось. Я видел, как она сопротивлялась… Его жена пожаловалась своим братьям. Они приехали на ферму, избили фермера, а меня и маму вышвырнули на улицу. Теперь ты понимаешь, почему я стремился забыть все это, Эстер. Я не знаю, сколько мне было лет. Я и сейчас не знаю точно своего возраста. Нас приютил еще один фермер. Он жестоко обращался с моей матерью и бил меня. Вскоре от ее красоты ничего не осталось. Ее он тоже начал бить. Ему это доставляло удовольствие… и поэтому я не могу видеть, как женщины страдают. Теперь я ясно помню, чем все это закончилось. Мне было тогда лет двенадцать, и я был рослым не по годам. Мама говорила, что я становлюсь похожим на отца. Она научила меня читать и писать. В доме была библия, «Житие святых» и какие-то сказки. Однажды хозяин увидел, как мы читаем вместе. Почему-то его это разозлило. Он начал избивать маму. Я испугался, что он ее убьет. На столе лежал перочинный нож. Я помню, как схватил его и воткнул хозяину в бок. Я до сих пор не знаю, выжил он или нет… Он упал, обливаясь кровью. Мама кричала: «Теперь тебя повесят, Том». «Нет», — ответил я. Я был маленьким, глупым и жутко гордился своим поступком. Мы так и оставили его валяться в луже крови, а сами удрали в Лондон. Мама сказала, что там нас не найдут. Лондон! Она и понятия не имела, как это далеко. Для нее это было всего лишь название. Еще на ферме мама начала кашлять кровью. Мы спали в сараях и в стогах сена. Я в то время не понимал, что она торговала собой ради куска хлеба. И все-таки до Лондона мы добрались. Помнится, мне он показался адом кромешным. Я знал об аде из «Жития святых». Очень скоро мама умерла. Я остался один. У меня не было ничего — ни семьи, ни денег, ни приличной одежды, ни ремесла, ни даже дома. Я спал на улице, под мостами, во дворах гостиниц и выпрашивал милостыню. Некоторое время я работал на бродячего фокусника и выучился паре полезных трюков, но он пытался совратить меня, и мне пришлось сбежать. В конце концов, я стал вором, потому что иного выхода у меня не было. Я был здоровым, сильным и умным, и вскоре сделался вожаком шайки, в которую входили такие же мальчишки, как я. Да уж, мне везло. К восемнадцати годам я стал удачливым карманником. У меня была хорошенькая любовница. Я так и не узнал, что с ней случилось после того, как меня замели легавые. Мне казалось, я заткну за пояс любого.