Паулина Гейдж - Дворец наслаждений

Было время полуденного сна, и в саду никого не было. Мы тихо проскользнули в дом. Тахуру ждала нас; в ответ на мой стук дверь ее комнаты быстро распахнулась. Я с удовольствием отметил, что за время моего отсутствия она успела привести себя в должный вид. Ее белоснежное, из тончайшего полотна платье было перехвачено на талии тонкой золотой цепочкой из маленьких священных крестиков — анков. Стройную шею украшали ожерелья из таких же анков и лунного камня, в уши были вдеты массивные серьги. Лицо и шея были припудрены золотым порошком. Контраст между этой элегантной роскошью и грязным платьем моей спутницы был так велик, что я сначала растерялся; и все же именно крестьянка вскоре начала доминировать в комнате. Сложив руки, она поклонилась Тахуру. Та кивком ответила на поклон, после чего женщины принялись молча разглядывать друг друга. Затем Тахуру спросила:

— Как ваше имя?

— Меня зовут Ту, — ответила женщина.

— Я — госпожа Тахуру. Камен поведал мне вашу историю. Мне стало жаль вас, и я обещала ему помочь. Своему управляющему я сказала, что какая-то женщина пристала ко мне на рынке и я из жалости привела ее в дом. Возможно, это вас обидит, ведь раньше у вас были собственные слуги, — поспешно добавила высокомерная Тахуру, желая, видимо, смягчить свои слова, что с ней случалось довольно редко, — но больше мне ничего не пришло в голову. Вы будете выполнять поручения управляющего, пока мы с Каменом не решим, как вытащить вас из этого кошмара.

Пока она говорила, я вдруг понял, зачем она нацепила свои лучшие наряды и драгоценности. Не из высокомерия, нет, а просто потому, что чувствовала себя очень неуверенно, а также чтобы показать, кому здесь принадлежит офицер Камен. Я был польщен.

— Благодарю вас, госпожа Тахуру, — ответила женщина. — Уверяю вас, меня нисколько не обидит положение служанки, пусть даже когда-то у меня и были свои слуги. Я сделаю все, чтобы мной остались довольны. В конце концов, Камен спас мне жизнь.

Тахуру улыбнулась:

— Вот как? В таком случае, мы с вами потом поговорим и вы расскажете мне об этом во всех подробностях. А теперь, будьте любезны, пройдите в конец сада — там находится жилище слуг и там же сейчас должен быть наш управляющий. Скажите ему, чтобы дал вам еды и пива, и пусть покажет, где вы будете спать. И скажите, чтобы дал вам одежду.

— Спасибо.

Изящно поклонившись, женщина вышла. Тахуру повернулась ко мне.

— Она совсем не такая, какой я ее себе представляла, — сказала она. — Я думала, она грубая и сильная, но если отбросить ее бедность и годы изгнания, то ее можно даже назвать утонченной. Она говорит и ведет себя совсем не как крестьянка.

— Я люблю тебя, Тахуру, — сказал я. — Ты не только щедрая и красивая; с каждым днем я нахожу в тебе что-то такое, о чем раньше не подозревал.

Она покраснела от удовольствия.

— Это потому, что мы с тобой знаем друг друга с детства, — ответила она. — Вот я, например, знаю, что под твоей маской занудного служаки скрывается человек, который в случае надобности не моргнув глазом отбросит в сторону все условности. Ты это уже проделывал. Я тоже тебя люблю. И мне очень нравится наше приключение. Как ты думаешь, не предстанем ли мы в один прекрасный день перед троном Единственного?

— Нет, — быстро ответил я, внезапно испугавшись, что Тахуру, вероятно, не до конца поняла всю серьезность ситуации, в которой мы находились. — Если нам повезет, то я останусь в живых, а твоя семья ничего не узнает об этой истории. Послушай, мы с тобой не в игрушки играем.

— Понимаю, — шепотом ответила Тахуру, сразу превратившись в ту девушку, которая совсем недавно вышла ко мне в одной тунике. — Камен, — сказала она, глядя мне в глаза, — вспомни о записке, которую я послала тебе перед самым твоим отъездом на юг. Мне нужно тебе кое-что показать. Это касается твоего отца.

Я встревожился.

— Что? С ним что-нибудь случилось? Он ранен? Погиб?

— Нет, речь идет не о Мене, — ответила Тахуру и, подойдя к сундуку, откинула крышку и стала рыться в ворохе одежды, после чего достала со дна свиток папируса. Осторожно взяв его в руки, она прижала его к груди. — Я нашла его, когда осматривала отцовскую контору, — дрожащим голосом сказала Тахуру. — Он лежал в коробке со списками рабочих и старыми отчетами о фаянсе. Если этот документ подлинный, то когда-нибудь ты действительно предстанешь перед ликом Единственного. Ты имеешь на это право. Ты его сын.

С этими словами она почтительно, словно преподносила ценный дар или укладывала подношения на алтарь бога, подала мне папирус. Я принял его, внезапно перестав соображать, что делаю.

Папирус затвердел, видимо, его долго не разворачивали. Когда-то на нем была печать, от которой сейчас осталась половина. Я заметил, как дрожат мои пальцы. Я понял, что сказала мне Тахуру, и вместе с тем мой разум отказывался в это поверить.

— Что ты говоришь? Что ты говоришь? — как идиот, повторял я.

Нащупав за спиной стул, я плюхнулся на сиденье. Перед глазами заплясали четкие иероглифы, написанные черной краской. Тахуру взяла меня за плечо.

— Читай, — сказала она.

Знаки перестали кружиться у меня перед глазами, но я продолжал крепко сжимать папирус в руках. «Достопочтенному Несиамуну, управителю фаянсовыми мастерскими Пи-Рамзеса, привет, — говорилось в документе. — Относительно вопроса о происхождении Камена, в настоящее время находящегося в доме торговца Мена, удостоверяю, что вышеназванный Мен является человеком честным и не имеет коварного намерения связать брачными узами своего приемного сына неизвестного происхождения с вашей дочерью, принадлежащей к благородному и древнему роду. Владыка Обеих Земель,[5] Великий Бог Рамзес, принял решение по священным причинам, которые не подлежат обсуждению, поместить своего сына, вышеназванного Камена, в дом торговца Мена в качестве приемного сына, которого оный Мен обязался воспитывать как родного. Хотя вышеназванный Камен и является сыном царской наложницы, в нем течет священная кровь, а посему нет никаких причин отказываться от подписания брачного контракта между ним и вашей дочерью. Вместе с тем вам предписывается сохранять строжайшую тайну относительно происхождения приемного сына Мена. Писано царским писцом Мутмосом, в четвертый день месяца пахон, в двадцать восьмой год правления Царя. — И подпись: — Амоннахт, Хранитель дверей».

Я долго не мог прийти в себя. Голова, сердце, конечности — все онемело. Я тупо смотрел прямо перед собой. «Так вот это как — быть мертвым, быть мертвым, быть мертвым», — стучало у меня в голове. Постепенно ко мне пришло осознание, что я нахожусь в доме Тахуру, что ее мягкая женская рука лежит на моем плече, а я — это не я, а царский сын, прежний же Камен умер; у меня закружилась голова, я согнулся пополам и сидел, прижавшись лбом к коленям, пока мне не стало легче. Тахуру терпеливо ждала.