Пола Маклейн - Парижская жена

— Ваш муж, мадам?

— Да вор же, идиот!

— Если вы не прекратите истерику, мадам, мы не сможем вам помочь.

— Пожалуйста, обыщите поезд. Обыщите вокзал. — Мне казалось, я схожу с ума.

— Во сколько вы оцениваете этот чемоданчик и его содержимое?

— Я не знаю, — ответила я в полузабытьи. — Там вся его работа.

— Да, вы говорили. Мы сделаем, что сможем. — И мужчины удалились, любезно откланявшись.

Поезд задержали еще на десять минут, чтобы полиция его осмотрела. Полицейские прошли весь состав из конца в конец, расспрашивая пассажиров, не видел ли кто чемоданчик. Я ни минуты не думала, что вор все еще в поезде. Очевидно, то был рядовой воришка, воспользовавшийся ситуацией и стащивший чемодан в надежде найти там ценности. А там хранились все мысли, все предложения, над которыми трудился Эрнест со дня нашего приезда в Париж и даже раньше, еще в Чикаго, — все рассказы. Очерки, стихи и отдельные зарисовки. Он ничего не выбрасывал — в чемоданчике было собрано все.

Офицеры вернулись ни с чем.

— Пока ничего, мадам, — сказал один. — Мы продолжим поиски, но если вы намерены ехать в Швейцарию, предлагаю вам занять ваше место.

Я оставила им наш адрес и номер телефона танцевального зала — у нас телефона не было, — но не питала большой надежды на успех поисков. Париж большой город, а время уже упущено. Я представила себе, как вор спешит в укромный переулок, открывает чемоданчик и тут же закрывает. Бросает его куда попало — может, в мусорный бак. Чемоданчик мог валяться в любом переулке, на любой свалке, там, где сжигают мусор. Мог плавно опускаться на дно Сены.

— Сочувствую вам, — сказала моя соседка, когда я наконец вернулась в купе.

— Простите, — у меня вновь полились слезы. — Я не всегда так раскисаю.

— То, что пропало, очень дорого?

Состав загрохотал и тронулся. Уже ничто нельзя изменить. Уйти от того, что случилось, невозможно. Ужас полностью заполонил меня, а с ним пришла и давшаяся с трудом уверенность. На ее вопрос был только один ответ.

— Бесценно, — сказала я и отвернулась.

22

За этим последовала самая долгая ночь в моей жизни. Стемнело, нас обступили горы — мы въезжали в Швейцарию. Я ломала голову, как сказать Эрнесту, что пропала вся его работа, и ничего не могла придумать. Слов не было.

На следующий день, когда мы прибыли в Лозанну и я увидела на платформе Эрнеста, а рядом с ним Стеффенса, все, что я могла, — это со слезами двинуться в их сторону. Эрнест посмотрел на Стеффенса и пожал плечами, как бы говоря: кто поймет этих женщин? Но я продолжала плакать, и Эрнест понял: что-то случилось.

Прошла вечность, прежде чем я заговорила. Стеффенс извинился и, сказав, что ему нужно с кем-то встретиться, ушел. Когда мы остались одни, Эрнест заставил меня пойти с ним в привокзальное кафе и усадил за столик. Вокруг нас парочки и семейные люди целовались на прощание, желали отъезжающим счастливого пути, но меня все это не трогало. Надвигалась новая волна слез.

— Что с тобой? — задавал один и тот же вопрос Эрнест сначала тревожным тоном, потом нежным, потом сердитым и снова тревожным. — Что бы ни случилось, мы справимся. Нет ничего такого страшного, из-за чего стоит так переживать.

Однако это было. Именно страшное. Я покачала головой и зарыдала еще сильнее. Но в конце концов смогла пролепетать, как набила чемоданчик рукописями и взяла с собой.

Больше говорить было необязательно. Эрнест побледнел и стал серьезным.

— Ты потеряла его в поезде.

— Его украли из-под сиденья.

Он все понял, кивнул, а я внимательно следила за его глазами — они вспыхивали и успокаивались, снова вспыхивали и успокаивались. Я понимала: он старался держаться — ради меня. Как знать, что я могу еще выкинуть!

— Ты могла не брать с собой все. Зачем мне вторые экземпляры?

— Если б ты внес изменения в оригинал, то мог бы перенести их и в копии, чтобы все было в порядке.

— Нужно было что-то оставить, — сказал он.

Я ждала, опустив голову. Такое напряжение — вдруг он сорвется и впадет в ярость? Конечно, я заслуживаю этого. Взяла то, что принадлежит ему, — самое дорогое для него, хотя не имела на это права. И все пропало.

— Мне нужно вернуться. Я должен сам во всем убедиться.

— Прости, Тэти. — Меня била дрожь от угрызений совести и раскаяния.

— Все будет хорошо. Написал раз, напишу и другой.

Я знала, что он говорит неправду, а может, и откровенно лжет, но я крепко его обняла, и он тоже крепко меня обнял, и мы сказали друг другу слова, которые говорят люди, когда понимают, что пришла беда.

Поздно вечером он сел на поезд, идущий в Париж, а я осталась в Лозанне, мокрая от слез. Стеффенс пригласил меня на ужин, пытался успокоить, но даже после нескольких стаканчиков виски я продолжала нестройно всхлипывать.

Эрнест отсутствовал два дня, не прислав ни одной телеграммы. Его действия я представляла так же хорошо, как собственные, когда опустошала буфет и складывала рукописи в чемодан: вот он входит в пустой дом и убеждается — все действительно пропало.

Сначала, включив везде свет, он бегло оглядывает квартиру — стол, кровать, кухню. Медленно обходит обе комнаты, осматривает пол. Буфет оставляет на потом, это последнее место — после его осмотра искать будет нечего, не останется никаких надежд. Он выпивает рюмку спиртного, потом еще одну, но откладывать дольше нельзя. Он берется за ручку, открывает дверцу — и все становится ясно. В буфете — ни странички. Ни одной-единственной записи, ни одного наброска. Он долго смотрит в глубину буфета, опустошенный и несчастный. Такой же опустошенный, как буфет: ведь рукописи — его творение, они — он сам. Как если б кто-то взял метлу и вымел из его тела внутренности, и мел бы до тех пор, пока все внутри не стало бы чистым, холодным и пустым.

23

После возвращения из Парижа Эрнест был нежен со мной, несколько раз повторял, что все забыто, но глаза его изменились — в них стояла непреходящая боль. На конференции еще оставалась работа, и он вел себя как обычно — уходил с утра и возвращался домой измученный, снимая усталость алкоголем. А я целыми днями бродила по городу и выбирала рождественские подарки для родных. Прожив больше года во Франции, я мечтала найти что-нибудь, что вызвало бы у меня воспоминания о празднике на родине, который я помнила с детства. Я ходила по Лозанне, всматривалась в витрины, но, сколько ни искала, ничто не казалось мне подходящим для Рождества.

К концу недели мы собрали вещи для поездки в Шамби.

— После того что случилось, — сказала я, — не думаю, что будет разумно следовать намеченному плану.