Марина Струк - Обрученные судьбой

Ежи замолчал и снова принялся крутить ус, глядя в никуда, будто что-то видел перед собой невидимое постороннему глазу. Молчала и Ксения, боясь спугнуть усатого ляха. Она знала, что обычно тот совсем немногословен, только следует тенью за своим паном, словно стараясь прикрыть его от возможного удара, который тот может и не заметить вовремя.

— Она была так рада тогда, говорят, получить этот перстень. Панна всегда любила всякие диковинные вещички, а янтарь — это же непростой камень. Слезы моря, как говорят у нас, дар самого солнца. А потом пришел слух, что перстень проклят, что его последняя владелица продала родовую реликвию в страхе перед тем обвалом несчастий, что свалились на ее семью. Пан Заславский тогда посмеялся над этими толками. Но после, когда прежняя владелица угорела в своем доме, а панна не доносила очередное дитя и скинула его почти перед родами, стало не до смеха. А потом и вся жизнь панны пошла не так. Не ведаю, винила ли она в том перстень, но убрала его от греха подальше в ларец, никогда более не надевая после. В последний раз я видел его на пальце паненки. Ей как раз шестнадцать годков сравнялось. Полюбился паненке этот перстень, умолила мати отдать ей его в подарок. Долго ей пришлось выпрашивать янтарь, но кто устоит перед просьбами нашей Ануси? Вот и панна не устояла, в празднество и отдала дочери перстень. Только просила носить не часто, памятуя о толках, что ходили об этом перстне.

Ежи вдруг вспомнил двор в Белобродах, поставленные столы литовской буквой П, услышал звуки музыки, смех людей и веселые выкрики. Молоденькая с озорными темными глазами паненка танцевала в кругу людей, радуясь своему празднику. Брат привез ей из Кракова янтарные серьги в форме крупных капель под подарок матери — перстень, что так завораживал Анну своим таинственным блеском и пугающей историей. Она кружится, и юбка идет волнами, открывая взгляду сапожки на толстом каблуке. Толстые черные косы быстро движутся, вторя ее движениям.

Проказница Ануся, любимая всеми — от старосты до последнего хлопа в усадьбе. Милая наивная девочка, жалеющая каждую Божью тварь и плачущая даже при подковке коней («Ведь им же больно, Ежи!»).

— Не боишься проклятия «дара солнца», Ануся? — смеялся над ней Ежи, когда они снова сомкнули руки в задорном краковяке {2}, пошли по двору в быстром танце. Та лишь рассмеялась в ответ, обнажая белые зубки.

— Не боюсь, Ежи! Да и как мне бояться при таком защитнике, как Владичек? Верно, Владичек?

И Владислав, обнимающий за плечи мать, поднимает вверх серебряный кубок с вином в знак подтверждения ее словам, улыбаясь, с нескрываемым обожанием глядя на сестру, танцующую с этим старым увальнем Ежи. Только его Ануся могла вытащить этого медведя на быстрый краковяк.

— Это был последний раз, когда я видел этот проклятый перстень, — проговорил притихшей Ксении Ежи, хмуря лоб. — Спустя несколько дней мы ушли из Белоброд к пану Мнишеку, чтобы идти на Московию. А потом панна поехала в повет, оставив паненку одну в усадьбе. Та привыкла без опаски гулять, где ей вздумается по вотчине, вот и в тот раз ушла. Ушла, чтобы никогда более не воротиться.

Ежи замолчал, достал из небольшой торбы на поясе чубук и кисет с табаком, закурил, пуская вверх широкие кольца табачного дыма. Все это было проделано без единого слова, в полном молчании. Ксения тоже не могла нарушить эту тишину, что встала меж ними. Она вспоминала янтарный перстень и представляла его на руке другой девушки, юной и красивой (она же похожа на Владека!), которая ушла в один из дней прогуляться и собрать цветов и попала прямо в руки Северского, пришедшего за одним из отпрысков рода Заславских. Из тех коротких обрывков той истории она знала, что девушка оказалась не из робких, и долго сопротивлялась Северскому, даже когда оказалась за высоким тыном его усадьбы.

— Пан Владислав вернулся, — вдруг произнес Ежи, ткнув чубуком в сторону костра. Ксения перевела взгляд, куда он показал, и увидела Владислава, присаживающегося подле пахоликов своего почета. Она поймала себя на том, что вздыхает с облегчением, ведь до того, она постоянно думала о том, как он бродит там, в темноте, один-одинешенек. Кто знает, что могло скрываться в высокой траве луга? Может, гад ядовитый на охоту выполз из-под мокрой коряги у пруда, или яма какая-нибудь могла попасться, чтобы покалечить неосторожного путника.

— Не суди его, панна, — проговорил Ежи. — Нет ему большего судьи, чем он сам. Владислав сам себе вынес приговор и определил наказание за смерти тех, кого любил. Как и врагу своему, кой причина многому худому в судьбе пана Владислава. Оттого-то ему и горше горького ныне, когда нет у него иного пути, чем задуманное единожды.

Ксения почувствовала на себе тяжелый взгляд усатого ляха и не ошиблась: когда она перевела взор на Ежи, тот смотрел на нее неотрывно, изредка попыхивая чубуком.

— Что ты хочешь сказать этим, лях? — спросила Ксения. В ней все больше крепло убеждение, что не просто так этот лях пришел сюда, к возку, не от доброты душевной разговор с ней ведет.

— Только то, что сказал, панна. И добавлять ничего не буду к тому, — отрезал Ежи, а после выпрямился, расправив плечи, запустил большие пальцы рук за широкий пояс. — А чего я желал бы, так и вовсе не встречать тебя, панна, более на этом свете. Нет большей маяты ныне, чем ты!

Ксения даже речь потеряла от подобных слов. Это как понимать прикажете? Разве ее вина в том, что ляхи в полон ее взяли? Ее вина, что Владислав войну ведет с русским боярином и, похоже, намерен довести ее до смерти — либо своей, либо Северского?

Ежи же тем временем, пользуясь ее замешательством, направился прочь от возка, широкими шагами ступая к костру, стараясь не потревожить спящих, что встречались на земле на его пути. Ксения вдруг окликнула, вскакивая на ноги, встревоженная фразой, что всплыла нежданно в голове у нее.

— Подожди, Ежи! — тот нехотя задержался, полуобернувшись к ней. — Ты сказал — Владислав определил себе наказание за смерти тех, кого любил. Не смерть. Вестимо, не только за сестру пришел мстить в Московию твой пан. За кого же еще?

Но лях не удостоил ее ответом, просто развернулся и продолжил свой путь к костру и Владиславу, что сидел там, опустив голову вниз, на скрещенные руки. Ксения же разозлилась от подобного пренебрежения ее вопросом, даже топнула с досады и поморщилась, почувствовав, как какой-то маленький камешек впился в ступню сквозь тонкую подошву бархатных туфель.

— Почивать будем, Ксеня? — раздался из-за ее плеча голос Марфы. Ксения не повернулась к ней, а проследила, как Ежи подходит к шляхтичу и пожимает несильно плечо того, успокаивая. Владислав даже головы не повернул в его сторону, только устремил взгляд в огонь да так и смотрел в него, не отрывая взгляда, куря чубук, что протянул ему верный дядька.