Пейдж Брэнтли - Пробуждение сердца

Монашеская братия в черных рясах длинной процессией потянулась в похожую на пещеру трапезную и заняла место внизу, у столов вдоль стен. Следом появились еще несколько клириков и двое послушников и направились к возвышению, где ждали гости. Старший из клириков, грузный человек с кустистыми бровями и без единого волоска на лысой голове, представился епископским канцлером.

– Его святейшество сожалеет, что не может присутствовать на ужине. Сегодняшний вечер он проведет за молитвой. – С этими словами клирик отошел от возвышения и, присоединившись к собравшимся монахам, подал знак к началу молитвы.

Когда отзвучала благодарственная молитва, читаемая перед трапезой, вперед вышли послушники, совсем еще дети, каждому из которых было не более восьми или девяти лет: один нес золотой сосуд, наполненный водой, второй – шелковое, расшитое золотом полотенце.

Юный послушник, державший сосуд, преклонил колени, и канцлер театральным жестом погрузил руки в воду, затем протянул второму послушнику, который вытер их полотенцем, часто кланяясь и прикладываясь к ним губами. По окончании церемонии, за которой Хью, Мартин и другие гости наблюдали сидя, монахи опустились на скамьи.

Канцлер позвонил в колокольчик, и из кухни появилась целая армия прислужников с огромными оловянными блюдами, на которых громоздились, исходя паром, рыба, гуси, куры, оленина и свинина. Мясо и дичь, поражавшие разнообразием приготовления, были в вареном, жареном, фаршированном и запеченном виде, под всяческими соусами, обильно приправленные специями и подавались к главному столу на возвышении.

Хью обратил внимание, что простым монахам подавали еду попроще, и с беспокойством подумал о жене и ее служанке: чем-то их там кормят? По монастырскому уставу женщин селили отдельно, в доме для гостей, и туда же им приносили еду.

Во время ужина канцлер изредка подавал знаки слугам, и те относили то или иное блюдо с мясом, приготовленным более изысканно, к столам у стен, где монахи, которым запрещалось разговаривать во время трапезы, тем не менее громко шептались или общались друг с другом при помощи жестов. Они напоминали Хью скорее компанию паяцев, чем святых людей, и он веселился, видя, как они встречали каждое дополнительное блюдо восторженным бормотанием, довольно кивали головами и потирали руки.

Эль, которым едоки утоляли жажду, тоже был необычен. Он был подслащен и отдавал фруктами, трудно догадаться какими. Мартин первым попробовал его – и скорчил гримасу, будто проглотил клопа.

Отдавая должное куропаткам под соусом, пирогам со свиной печенкой и густому пряному супу, Хью время от времени поглядывал на торговца шерстью, встреча с которым оставила в нем неприятный осадок. У него было лицо, которое не скоро забудешь. Хью был уверен, что встречал его раньше, но не мог сказать где и когда. Может быть, действительно, как сказал этот человек, на свадьбе. Так или иначе, мысль эта неотступно преследовала его.

Позже, когда Хью улегся на узкую кровать в своей комнате, он снова стал припоминать, при каких обстоятельствах мог встретить этого человека. Но сон быстро сморил его. Спал он беспокойно, метался, вертелся и во сне видел себя ребенком.

Сон вскоре превратился в странную реальность: он уже не мальчишка, заблудившийся в лесу. Скрюченное дерево распрямилось и превратилось в человека, чей силуэт чернел в прямоугольнике желтого света. Хью сощурился, чтобы свет не слепил глаза, и приподнялся на локте, не понимая, сон это или явь. Он узнал Мартина, взъерошенного, в распахнутой на груди рубахе. Приглушенным встревоженным голосом тот разговаривал с кем-то, скрытым за дверью. Этот кто-то держал в руке зажженный фонарь.

– Что стряслось? – с трудом ворочая языком, спросил Хью; в ночной тишине голос его прозвучал слишком громко.

Санча, спящая на соседней кровати, проснулась и села в постели, встревоженно озираясь. Алиса тоже зашевелилась и подняла голову.

Мартин распахнул дверь шире и отступил в сторону. Вошел Румолд. В комнате стало светло, и Румолд, глядя из-за лампы, доложил:

– У ворот аббатства собралась большая толпа – человек пятьдесят всадников. Привратник говорит, что это отряд Нортумберленда.

– Позволь нам с Румолдом взглянуть, что там происходит, – попросил Мартин, завязывая тесемки рубахи.

Хью согласно буркнул и снова улегся. Первой его мыслью было свернуться калачиком и уснуть. Но сон уже прошел.

– Который час? – спросил он.

– Похоже, скоро заутреня, – ответил, пожав плечами, Румолд. – В храме, когда я проходил мимо, зажигали свечи.

«Нортумберленд скакал всю ночь, – подумал Хью. – С какой целью, интересно знать?» Конечно, Хью слышал о нападениях на границе от разных людей, у которых они последнее время останавливались на ночлег, но он сомневался, чтобы несколько незначительных стычек заставили одного из могущественнейших людей Англии мчаться на север. Его снедало любопытство.

– Подождите меня, – сказал он, отбрасывая одеяло и с сожалением покидая уютную теплую вмятину, которую его тело оставило в соломенном тюфяке. Он натянул штаны, сунул ноги в ботфорты и потянулся за рубахой.

– Этот человек – твой враг? – шепотом спросила Санча, которая озабоченно следила за тем, как он одевается. В ее голосе звучала тревога.

Хью обернулся к жене. В свете лампы, отбрасывавшей глубокие тени, глаза казались по-восточному удлиненными, непроницаемо черными и были неотразимо хороши.

– Нет, – успокоил он ее, приглаживая растрепанные волосы. – Спи, не волнуйся.

Едва стихли звуки их шагов, Санча встала и заковыляла через темную комнату к окну. Алиса не замедлила присоединиться к ней. Со своей удобной позиции они могли видеть большую часть монастырского переднего двора. В темноте мелькали факелы и фонари, слышались возбужденные голоса людей, лай собак и топот копыт. Эта суматоха и шум испугали Санчу. К тому же из-за темноты и расстояния невозможно было понять, что происходит, и, хотя рядом была Алиса, она чувствовала себя одинокой, беспомощной, как лист на ветру.

Спустившись во двор, Хью оказался в центре столпотворения. Вокруг кричали люди, ржали лошади, звенели кольчуги и, перекрывая шум, раздавались отрывистые команды. Хью ничего не понимал. Увертываясь от лошадей, он с трудом прокладывал себе путь в толчее. Хью был уже на середине двора, когда всадники на мгновение расступились, и он увидел огни фонарей у крыльца храма. Хью бросился в ту сторону. Когда он оглянулся, ни Румолда, ни Мартина не было видно.

У ступеней храма двигались темные фигуры людей. Из раскрытых дверей вышли несколько монахов и стали совещаться с всадниками; потом к ступеням подвели двух лошадей с подвешенными между ними носилками. Хью понемногу продвигался вперед среди спешивавшихся всадников, которые бряцали оружием и перебрасывались громкими шутками. Тут и там звучали взрывы смеха.