Кэтрин Сатклифф - Игра теней

Морган ушел в лес в сопровождении Кана и нескольких индейцев. Через несколько минут раздался залп ружей, и охотники вернулись с несколькими подстреленными обезьянами. Сару передернуло, и она не стала смотреть, как индейцы спускают с добычи шкуру, потом потрошат тушки и жарят их на костре. Вскоре омерзительный запах паленого мяса заполнил воздух, и едкий дым от попавшего на костер жира полез в нос и вызывал у Сары приступ тошноты. Когда Генри принес ей тарелку мяса, она отказалась.

– Но вы ведь целый день ничего не ели, – забеспокоился Генри.

– Спасибо, я не голодна. Я, пожалуй, пойду, прилягу. И мне хотелось бы достать из тюка мой дневник. Вы не поможете, Генри?

Индеец кивнул. Сара встала, потом опустилась на колени и вползла в палатку. Изнутри она видела, как Генри подошел к Моргану, одиноко сидевшему на краю лагеря. Девушка заметила, что последний лишь бегло глянул в ее сторону, когда Генри заговорил, потом пожал плечами и стал есть дальше.

Сара никак не могла понять причину все нарастающей в ней депрессии. Она была не из тех, кто подолгу задумывается над неприятными сторонами жизни. Девушка всегда считала, что ей все доступно, но здесь она чувствовала себя незначительной и чужой. И чем дальше она продвигалась в глубь Амазонии, тем более ей казалось, что она мешает.

Весьма скоро появился Генри и принес дневник, ручку и чернильницу. Сев на корточки перед входом в палатку, он сказал:

– Морган говорит, вам следует поспать. И не забудьте принять хинин. Он хочет знать, отчего вам стало нехорошо – от вида обезьяньего мяса или же вы заболели.

– Передайте ему, что я устала. Хотя нет, не надо. Ведь он несомненно воспользуется любыми моими словами, чтобы отослать меня обратно в Сантарем.

Генри понимающе улыбнулся.

– Там вам было бы безопаснее, Сара. Вы ведь такую ответственность на нас возложили тем, что отправились с нами. Ну почему вы не хотите позволить нам отправиться туда одним и привезти вам семена? Вы же должны понять, с чем вы столкнулись.

– Я полностью понимаю, – раздраженно ответила девушка. Завернувшись в москитную сетку, как проинструктировал ее Морган, она устроилась, как могла, и выяснилось, что земляной пол под одеялом вовсе не такой неудобный, как ей сперва казалось. А вот жара давила и не давала покоя.

При отсвете костра, пробивающегося в проем ее палатки, она старалась, как могла заполнить страницы своего дневника, хотя от усталости слова подбирать становилось все труднее. Вокруг сгущались ночные звуки – жужжание, посвисты, шорохи и стрекотание, поднимающиеся иногда до такого уровня, что Саре приходилось откладывать ручку и затыкать уши, чтобы не оглохнуть. Однако стоило выглянуть из палатки, как девушка убеждалась, что другие, похоже, ничего не слышат. Часть индейцев спали, свернувшись на песке, другие же сидели небольшими группками и тихо беседовали. Были и такие, что стояли на посту вокруг лагеря, всматриваясь и вслушиваясь в ночь, чтобы при первом же угрожающем движении или подозрительном звуке предупредить остальных о надвигающейся опасности. «Как же они могут что-то расслышать при такой верещащей какофонии», – подумала Сара; она поразилась способности индейцев смотреть в полнейшую ночную тьму и что-то при этом видеть.

Эти мысли Сара попыталась отразить в дневнике. Вскоре, однако, жара и шум настолько рассредоточили ее, что девушка была вынуждена лечь спать.

Но и эта попытка оказалась безуспешной. Она ворочалась, почесывалась и так запуталась в сети, что почувствовала себя одной из тех бабочек, которые бились, тщетно пытаясь выскользнуть из сачка Нормана. Ко всем прочим несчастьям горела и чесалась натертая кожа под высоким воротником блузки. Вдруг Саре показалось, что сейчас она закричит, если ей не позволят умыться. Тогда она скинула сеть и выползла из палатки, с опаской озираясь по сторонам. Часовых не видно было в темноте, Моргана и Генри она тоже нигде не заметила.

Костер догорал. Сара торопливо расстегивала блузку. К воде она подошла, уже сбросив ее. Девушка встала на колени, погрузила блузку в теплую воду и, не выжимая, начала обмывать мокрой тканью лицо, шею, руки, плечи, закрыв глаза от удовольствия, которое доставляло ощущение очищения и прохлады ее раздраженной коже. Снова намочив, блузку Сара прижала к груди, вода приятно затекала под сорочку. Наконец она пригнула голову и, положив самодельную губку себе на загривок, дала воде омыть шею и спину. Она с облегчением вздохнула, и тут животное чувство, что из тьмы на нее кто-то смотрит, паникой прошило ее насквозь. Сара заставила себя не закричать и медленно обернулась.

Сзади стоял Морган.

Девушка чуть не упала в обморок. Только прилив гнева, как яд, наполнившего ее кровь, спас Сару от этого. Она, запинаясь, встала на ноги и свирепо глянула в его улыбающееся лицо, мозг ее метался между бешенством при виде откровенного удовольствия от того, как он ее напугал, и мощным порывом прижаться к его груди, совершенно открытой под расстегнутой до самого низкого пояса бриджей рубахой.

– Что-то не так? – спросил Морган.

– Ничего смешного, – заявила она.

– В чем?

– В том, как вы подкрались сзади.

– Подкрался? Да что вы. Вы просто так увлеклись, что не услышали.

– Подкрались, – отрезала Сара. Он выудил из кармана сигару.

– А если и подкрался? Не очень-то умно с вашей стороны было ускользать из лагеря, не предупредив меня.

– Мне стало жарко.

– Да-а?

Морган поднес спичку к сигаре, и пламя осветило резкие черты его лица. Ресницы были сосредоточенно опущены. Потом он опустил горящую спичку и осветил промокшую сорочку Сары, прилипшую к груди девушки.

– Настолько жарко? – спросил он и резким движением затушил спичку и бросил ее в воду.

Сара предположила, что сейчас не лучшее время испытывать его терпение; от юмора он перешел к… К чему же? Между ними повисла в воздухе неясная угроза, и от пламени спички будто занялись огнем его глаза. Внезапно ноги у Сары стали как ватные, и сердце запрыгало в груди. На какую-то минуту плоть ее воспламенилась, потом девушка задрожала от ветра, проникшего под намокшую сорочку. Воспоминание о поцелуях Моргана пронеслось в ее сознании, предательски выступив румянцем на щеках, и Сара подумала: «О, Господи! О, Господи! Пусть он меня опять поцелует».

Но Морган просто стоял во тьме, как великолепная статуя, и темный силуэт его широкоплечей фигуры возвышался перед ней на фоне отблесков далекого костра. Глаз его Сара больше не видела, и это было хорошо. Они, бесспорно, смеялись над ней, а может, презирали. Морган слишком непредсказуем, чтобы угадать, что именно.

– По-моему, – сказал он, – вам следует одеться и вернуться в палатку.