Роби Джеймс - Сильнее только страсть

– Здесь, в этой комнате? – спросила Джиллиана.

– Да. Женщины из рода Карлейлей рожали здесь.

Джиллиана опустилась на кровать, пуховая перина которой отличалась от соломенного тюфяка необыкновенной мягкостью. Она не привыкла к таким постелям.

Молча она взглянула на свои руки, сложенные на коленях, потом сказала без всякого выражения:

– Я убила двух человек на пути сюда. На нас напали. Произошла битва. Я рождена быть воином. Не женой, не хозяйкой поместья. Мне не нужно было, чтобы мужчина клал меня на постель.

Она говорила ровным, бесцветным голосом, каким говорят об урожае, о погоде. И тут же пожалела, что сказала о двух убитых ею: Агнес, наверное, в ужасе.

И Агнес действительно ужаснулась, слушая, что говорит такое юное и красивое создание, но она с рождения отличалась простым и добрым характером и всегда искренне сочувствовала всем несчастным людям, в особенности бедным, злым, больным. Она свыше получила умение распознавать их нужды и потребности и, если не помогала делом, то хотя бы сочувствовала. Она поняла, что молодая красивая женщина – одна из тех, кому сострадание необходимо, и как можно скорее.

Решив так, Агнес без малейших колебаний села рядом с Джиллианой на постель и взяла ее за руку.

– Вы очень скоро поймете, что вам требуется, – сказала она негромко и после паузы доверительно, словно выдает большой секрет, добавила: – Мой брат очень хороший человек.

– А я не очень.

В тоне Джиллианы звучали нотки иронии. Но возможно, Агнес просто почудилось. Во всяком случае, она не стала спорить с ее утверждением, а сказала совершенно обыденно, по-деловому:

– Я могу вам помочь управлять домом. Научить кое-чему.

– Дом меня мало интересует, – ответила Джиллиана. Агнес открыла рот, чтобы возразить, и туг в комнату вошел брат. Она улыбнулась ему, Джиллиана мельком взглянула на Джона и потупилась.

– Я обновила комнату перед вашим приездом, – сказала Агнес брату.

– Сейчас Джейми принесет сюда некоторые вещи, – проговорил тот. – Ты хорошо потрудилась. Впрочем, другого я от тебя и не ждал.

– Это доставило мне огромное удовольствие, – ответила она.

Их искренний, но полушутливый обмен любезностями сразу понравился Джиллиане.

Топот ног и кряхтенье сопутствовали появлению Джейми с тяжеленным сундуком на спине.

Поставив его на пол и отдышавшись, он заулыбался Джиллиане, да так заразительно, что она не могла не ответить тем же.

– Не сумели найти для себя во всей Шотландии получше долину, чем Гленкирк? – сказал он. – Что ж, приветствую вас, миледи, и одобряю выбор.

«Здесь не такие люди, каких я знала в последнее время, – подумалось Джиллиане. – Совсем не такие, как при дворе или при церкви. Непритворные, простые, смешливые. И потому, наверное, счастливые».

– Корзины я пока оставил в коридоре, – сказал Джейми. – Завтра решите, что с ними делать.

– В селении есть кузнец? – спросила у него Джиллиана.

– Конечно. А что нужно?

– В моей кольчуге сломано несколько звеньев, – объяснила она удивленно моргавшему молодому человеку. – От удара мечом. – Ее рука бессознательно потянулась к бедру. – Нужно починить.

Джейми кивнул и вопросительно посмотрел на Агнес, которая в свою очередь взглянула на брата.

– Можете идти оба, – сказал тот. – Благодарю вас. Поговорим завтра.

Перед уходом Агнес сжала руку Джиллианы.

– Надеюсь, мы будем большими друзьями, но не стану „обижаться и пойму, если дорога окажется долгой.

Она вышла вслед за Джейми.

Карлейль запер за ними дверь, посмотрел на Джиллиану. В пламени свечей его глаза отливали серебром.

– Что хотела сказать Агнес своими словами о долгой дороге спросил он.

– Только то, что я должна научиться дружить, – честно призналась Джиллиана. – Для того чтобы научиться, нужно время.

На какое-то мгновение он ощутил, что ненавидит ее отца. Ненавидит за то, что тот лишил свою дочь нормальных чувств: потребности в любви, в настоящей дружбе – когда с человеком можно не только скрещивать оружие или скакать наперегонки на лошадях, но и поделиться чувствами, обратиться за советом, за участием... Однако что теперь поделать? Уилли Уоллес давно гниет в земле, а плод его страсти и его воспитания – вот он, здесь, в замке Гленкирк. И плод, правда, уже далеко не запретный для него, Карлейля, но необычный, мудреный и, быть может, даже ядовитый...

– Ты голодна? – спросил он.

– Нет, но очень устала. Хочу лечь. Мне можно лечь?

Не отвечая, он молча смотрел на нее, и она вдруг поняла, что в нем проснулось желание и что у нее, несмотря на усталость и незажившую рану, нет намерения ему отказать.

Она поднялась, развязала ленты на платье, оно упало к ее ногам. Потом сбросила башмаки, сняла через голову сорочку и, обнаженная, подошла к постели. Только на бедре у нее белела повязка, прикрывая рану. В том, как она разделась, как подошла к ложу, не было ни грана лукавства, преднамеренности – все открыто, естественно, как и другие ее поступки или слова.

Он не мог отвести от нее глаз, в нем зрело решение, о котором, он был уверен, ему очень скоро придется вновь сожалеть, потому что она опять не захочет принять его.

Он смотрел на ее зрелое женское тело в полном расцвете, которое совсем недавно подвергалось испытанию раскаленным железом и которое в одежде и кольчуге ничем не отличалось от любого воина, и желание все больше охватывало его. Мелькнула мысль, что, быть может, сегодня, после многих дней воздержания, здесь, в ее новом жилище, он сумеет пробить брешь в стене отчуждения... Вдруг получится...

Он поспешно скинул с себя одежду, не стал тушить свечи и направился к постели.

Джиллиана, как и раньше, откровенно и без стеснения смотрела на его возбужденный орган и, не закрываясь одеялом, подвинулась, давая место на постели.

– Если между нами произойдет новая битва, – произнесла она спокойно, – не стану вырываться, как последний раз. Мне очень не понравилось, что тогда случилось, я бы не хотела повторения.

Нет, он не оставил мысли одержать победу, доказать, что она не права, однако тоже не имел ни малейшего желания, чтобы повторилась та дурацкая сцена, тем более здесь, в первый день совместного пребывания в его доме, в этой комнате, в этой постели.

– Я тоже, – сказал он, стараясь говорить хладнокровно, – не стану требовать больше, чем ты можешь дать. Во всяком случае, сейчас.

Она благодарно раскрыла губы для поцелуев и доверчиво сжала его руку, когда он повернулся на бок, перед тем как лечь на нее.

Он не проявлял чрезмерной настойчивости в ласках и даже, когда она ощутила его внутри себя, ее не оставляло чувство, что он все равно не с ней. В пламени свечей она увидела его лицо, после того как он дошел до пика, – в нем не было ничего угрожающего, ни следа недовольства. Казалось, она должна была бы испытывать чувство удовлетворения, защищенности, но такого не случилось, что несколько огорчило ее: где же ощущение собственной победы?