Карен Рэнни - Превыше всего

— Какой твой любимый цвет? — вдруг спросила Кэтрин.

— Голубой, но я понял это совсем недавно.

— О? А я думала, что ты назовешь один из цветов рода Монкриф — зеленый или золотой.

На лице Фрэдди появилась его знаменитая очаровательная улыбка.

— Кажется, мою любовь к этим цветам вытеснили постоянные воспоминания о голубом, — ответил граф, весело блеснув глазами.

Речь, конечно, шла о цвете обоев в ее комнате. От этого намека в груди Кэтрин что-то дрогнуло. Она небрежно натянула перстень на кончик пальца и покрутила жестом деревенской модницы, любующейся приобретенной на местной ярмарке безделушкой.

— Это кольцо стоит целое состояние! — пробормотал явно раздраженный этой выходкой Фрэдди.

— Ты как всегда великодушен, — весело произнесла Кэтрин.

«Если не считать твоих мыслей, желаний и надежд», — грустно добавила она про себя.

— Утром сообщи мне о своем решении! — резко оборвал он разговор и вышел из комнаты.

Кэтрин еще не менее часа молча просидела в гостиной, глядя на кольцо с видом ребенка, которому вместо обещанных конфет подсунули непонятную игрушку. Он предлагает ей будущее, которое перечеркнет всю ее жизнь, ее прошлое и настоящее, и где она уже не будет никогда прежней Кэтрин.

И с какой легкостью он сделал это предложение! Нет, граф совершенно ее не знает и не может понять, как оскорбительны его слова. Он подарил ей перстень покойной жены и не сделал предложения выйти за него замуж! Он даже от собственной дочери отказывается, потому что она не соответствует его требованиям. Хоть граф и говорил, что собирается позаботиться и о будущем Джули, пока все его заботы сводятся к поиску места, где бы ненадежнее спрятать малышку!

Прекрасный и нежный, сладкий и любимый, возбуждающий и дразнящий, ошеломляющий и успокаивающий, великолепный любовник и блестящий кавалер, беспечный развратник и истинный аристократ. Все эти определения подходили Фрэдди, все они пронеслись в голове Кэтрин за этот час, заставляя сильнее биться сердце. Большинство из них следует теперь забыть.

Как мало он знал о ней, и как мало он хотел знать! Кэтрин стало немного страшно и очень одиноко. Она покинет его, но это будет для нее самым мучительным шагом в жизни. Сильные и нежные руки Фрэдди никогда уже не обнимут ее. Она больше не увидит его улыбку, которая заставляла забыть обо всем на свете, не почувствует его появления в своей комнате, а сердце ее не встрепенется при виде его высокой стройной фигуры. Она уже никогда не услышит его веселый смех и не увидит эти проницательные глаза.

Но зато ей больше не придется и испытывать эту боль, будто ножом пронзающую ее сердце и душу. Никто не станет обижать ее притворными словами и ложной искренностью.

Поднявшись с диванчика, Кэтрин слегка потянулась, расправляя затекшие мышцы, взяла с подушки шкатулку, положила в нее изумрудный перстень и аккуратно захлопнула замочек. Она прошла в библиотеку и положила подарок графа на письменный стол. Добавлять к шкатулке какую-либо записку Кэтрин не стала. Граф достаточно умен, чтобы и так понять: есть вещи, которые не продаются и не покупаются.

В своей комнате Кэтрин даже не подошла к зеркалу. Она и так знала, что ни печальное настроение, ни гнев, ни отчаяние, переполнявшие ее, не отразились на ее лице: внешне она была совершенно спокойна. Кэтрин села в кресло и посмотрела в окно. На дворе было холодно и темно. Как соответствует этот зимний деревенский пейзаж ее нынешнему состоянию! У нее на душе было так же холодно и темно, а сердце, казалось, превратилось в кусок льда и еле-еле билось в груди. Сколько она просидела таким образом, Кэтрин не знала, но, видимо, достаточно долго. Обычная дневная суета в доме смолкла, слуги начали расходиться по своим комнатам, а в холле раздался звук осторожно прикрываемой двери.

Пора наконец отбросить измучившую ее боль и печаль. Она пойдет к нему еще раз, и не потому, что этого требуют условия контракта. Она сама хочет его видеть, хочет еще один, последний раз превратиться в сладострастную Кэт, наслаждающуюся ласками графа Монкрифа. И причина отнюдь не только в том, что он умеет обольщать, и не в том, что стала более извращенной и менее разборчивой в достижении своей цели. Ей просто хочется в последний раз ощутить силу его объятий, вкус его поцелуев, почувствовать его в себе. И сделает она это не для него, а для себя. Не для того, чтобы защитить Джули, а чтобы не чувствовать себя чем-то ему обязанной. Только придется притвориться: она должна скрыть, что ненавидит, и не показать, что любит его.

Кэтрин поднялась, сняла и аккуратно повесила на стул розовое платье, затем нижнее белье и принялась умываться водой из кувшина. Вода была так же холодна, как ее сердце. Она совершенно не дрожала, когда закончила мыться, и набросила на плечи фланелевый халат. Не почувствовала она и сквозняка, которым обдало ее в коридоре. «Пол слишком холоден для босых ног», — рассеянно подумала она. Окаменевшая и бесчувственная, она понимала, что согреть ее может лишь тот огонь, который зажигал в ней он.

Она не постучалась в его плотно прикрытую дверь, а просто распахнула ее и вошла в комнату, не думая о том, как там ее встретят.

Фрэдди лежал на спине, подсунув ладони под голову и разглядывая узоры на тяжелом парчовом балдахине. Кэтрин на мгновение остановилась, прикрывая дверь. Он повернул голову на легкий скрип и увидел ее. Кэтрин подошла к кровати, оперлась одной рукой о резной столбик, поддерживающий полог, а другой резко рванула пояс своего халата. Мягкая ткань медленно сползла с ее плеч и упала на пол.

Позволив ему вдоволь насладиться видом своего обнаженного тела, Кэтрин произнесла ласково и призывно:

— Люби меня, Фрэдди.

Больше она ничего не успела сказать. Граф бросился к ней и притянул к себе.

Глава 8

Бледное зимнее солнце еще только начало выбираться из-за заснеженного горизонта, а Кэтрин уже была в конюшне. Положив закутанную в толстое шерстяное одеяло до самого носа Джули на верстак, она принялась седлать своенравного Монти.

— Моя сестра живет в деревне неподалеку от Мертонвуда, — услышала она раздавшийся в дверях низкий, хрипловатый голос. — До нее добраться будет легче и быстрее.

Не прекращая затягивать подпругу, она обернулась:

— Майкл, я не хочу подвергать тебя или твоих родственников опасности.

Садовник осторожно закрыл дверь и, стараясь, чтобы каблуки его сапог не так сильно стучали о промерзший пол, подошел ближе.

— Но ей самой очень одиноко зимними вечерами, — произнес он, задумчиво почесывая морщинистой рукой подбородок. — Она живет без мужа, совсем одна.

— Спасибо, Майкл, но в Донегане я буду чувствовать себя в большей безопасности.