Патриция Кемден - Золотой плен

– Я готова, полковник. Торн повернулся.

Она сидела на ворохе листьев, обхватив руками колени, как следует подоткнув юбку. Бекет безжалостно подавил бушующий в крови огонь и ушел в себя, точно готовясь к битве.

– Мадам. – Он поклонился. Потом снял мундир и камзол.

Глаза ее сузились, когда он начал медленно приближаться к ней с провизией, купленной у пастухов. Почти стемнело, но он все еще видел се глаза. Катье чувствовала явную неловкость, его резкие движения стесняли ее.

Бекет бросил ей хлеб и сыр.

– Ужинать пора.

Он набрал охапку сухих веток и листьев и опустился на колени рядом с ней. Ощущая на себе ее взгляд, он заставлял себя думать только о том, как бы половчее разложить костер.

Вытащил из мешка огниво, чиркнул о кремень, и по сухим листьям побежал крохотный огонек. Откинув упавшую на лицо прядь, смерил взглядом Катье.

– Тепла большого не даст, но хоть немного обсохнем.

– Чудесно, – отозвалась она, глядя в огонь. – Как раз то, что надо сырой летней ночью.

Она улыбнулась ему. Золотистые локоны соблазнительно свисали по обеим сторонам лица, а серые глаза светились доверчиво и ясно. Полотняная рубаха, не созданная для женских форм, облепила высокую грудь и влажно поблескивала в свете костра.

Катье вдруг нахмурилась.

– Опять у вас на виске кровь. – Она привстала на коленях и промокнула висок влажным платком. Потом, чуть наморщив лоб, тщательно убрала волосы с его лица. – Наверно, веткой зацепило. Как я раньше не заметила?

От ласкового прикосновения голова у него пошла кругом. Ни грана кокетства – одна материнская забота. Никто и никогда к нему так не прикасался. Он сдержанно выдохнул и отстранил ее руку.

– Я не калека, мадам. – Впрочем, в голосе не слышалось обычной жестокости.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я знаю. – Снова села на пятки, обхватила себя за плечи, ощущая на спине влагу рубашки, и произнесла так тихо, что он едва расслышал слова за шумом дождя: – Простите, полковник. Мне следовало бы запомнить, что вы не любите, когда кто-то касается... ваших ран.

Глаза его затуманились, лицо казалось высеченным из камня.

– Я слишком долго провел в обществе солдат, мадам, и не привык...

– К чему? – вырвалось у нее, но она сразу пожалела об этом. – Не надо, не говорите!

Она устала, измучилась, но не могла отделаться от непонятного подъема и возбуждения. Новое странное чувство смущало и тревожило ее, потому она поспешно взяла мешок с провизией и принялась хлопотать над ворохом листьев. Но пальцы мгновенно онемели при звуках его голоса.

– Не смущайтесь, мадам. Тут и говорить-то не о чем.

Не ответив, она продолжила свое занятие, но впервые в жизни руки не слушались, а ум отказывался сосредоточиться на повседневных обязанностях владелицы замка. Проклиная себя за неуклюжесть и стараясь не показать ее Торну, она пыталась расчистить место для «стола». Надо все как следует устроить, думала она. В Сен-Бенуа хлопоты по хозяйству всегда помогали ей отгородиться от страха. Но, видно, этот англичанин внушает ей не только страх, коль скоро теперь у нее ничего не выходит.

– Стоит ли так хлопотать? – спросил он. – Камни и листья при всем вашем желании не превратятся в красиво накрытый стол, да и сыр не станет жареным каплуном. Смешно есть пищу пастухов при свете бронзовых канделябров. – Торн не сводил с нее пристального взгляда.

Она повернулась к нему, зажав в руке камень.

– Я хлопочу, потому что мне не посчастливилось родиться пастушкой. Род моей матери берет начало от герцогов бургундских. А фамилия моего отца – Ван Стаден – такая же древняя, как сама Фландрия. И в жилах моего сына течет кровь знатных рыцарей, поэтому он ничуть не похож на того маленького звереныша на лугу. Он спит на пуховых подушках, а не на мешке овечьей шерсти, и постель его пропитана запахом ароматических трав. Его рубашки сшиты из такого же тонкого полотна, как ваши, а не из рваной холстины...

Катье осеклась. Что я такое говорю? Поглядела на зажатый в руке камень, не понимая, как он там очутился.

Торн поднялся и мягко разжал ее пальцы. Камень покатился по полу.

– Я все время задаю себе вопрос, знаю ли я вас хоть немного. Вас – владелицу замка, жену рыцаря, вдову, мать... – Пальцы стали поглаживать ее плечо сквозь полотно рубашки. – Наконец, женщину?

Внутри у Катье все кружилось вихрем. Его прикосновение было теплым, успокаивающим, как лекарственный отвар.

– Я сама ее не знаю, – выговорила она. – Вы пугаете меня, полковник. И заставляете бояться самой себя. Я не знаю, что делать, как себя вести. Я никогда не проводила так много времени наедине с мужчиной. Даже с Филиппом.

– Но ведь он был вашим мужем. Наверняка...

– Что – наверняка? Он зимовал в Сен-Бенуа. – Она отстранилась и стала дрожащими руками выкладывать из мешка хлеб и сыр. – Но Филипп был не тот человек, чтобы проводить с женой и сыном идиллические вечера у камина. – Она в третий раз переставляла с места на место оббитые кружки. – Я заботилась о нем, полковник Торн. О его доме, еде, одежде, о его... – Она покраснела, тряхнула головой, как будто это движение могло согнать предательский жар со щек. – Словом, делала все, что полагается жене.

Снаружи сверкнула молния и раскатился гром. Бекет присел рядом, накрыл ее руку своей.

– И женщине? – спросил он.

От простого прикосновения его пальцев Катье вдруг показалось, что годы, прожитые в Сен-Бенуа, отодвинулись куда-то очень далеко в прошлое.

– Женщине, жене, вдове, матери... Все это одно и то же.

– Разве?

Она не ответила, и он убрал руку.

– Мне кажется, нам обоим в жизни довелось сражаться.

– И мы оба устали, полковник, – тихо подтвердила она, ощущая кожей тепло его руки.

– Душой и телом.

Торн отошел к маленькому водопаду, плеснул себе в лицо, провел руками по волосам.

Несмотря на промозглую сырость пещеры, в теле Катье разгоралось яркое пламя. Интересно, каково, просыпаясь, чувствовать на шее эти волосы? Филипп всегда коротко стригся под парик, и без него голова походила на волосяную щетку. Изредка засыпая после супружеских визитов, он колол ее своими волосами.

А волосы полковника, наверное, ласкали бы ее кожу, как черный бархат, если б, он сейчас склонился к ее уху и прошептал: Сладкая... изменница. Катье опять вспыхнула. Если он узнает, что она ему солгала, то уже не будет ни жены рыцаря, ни вдовы, ни матери... ни женщины. Только изменница. Тогда его руки не согреют и не приласкают, а губы не сотрут поцелуями ее ложь.

Огонь затрещал, напомнив ей об ужине. Надо пережить еще одну ночь, сказала она себе, приходя в отчаяние от того, как далеко завлекли ее мечты.