Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

— Если он не завещает деньги Кэтрин, то, уж конечно, не откажет их и мне, — говорила она.

24

В течение первых шести месяцев за границей доктор ни разу не заговорил с дочерью о предмете их разногласий, — таков был его план, да к тому же мысли его были заняты другим. Бесполезно было бы пытаться понять чувства Кэтрин, не задавая ей прямых вопросов: ее манер, которые и в привычной обстановке родного дома не отличались выразительностью, не оживили ни горные пейзажи Швейцарии, ни итальянские памятники старины. Спутница она была благоразумная и послушная — на прогулках хранила почтительное молчание, никогда не жаловалась на усталость, всегда с готовностью продолжала путь в назначенное отцом время, не позволяла себе глупых замечаний и не предавалась чрезмерным восторгам. "Ума в ней ровно столько, сколько в узле с платками и шалями", — говорил себе доктор; главное преимущество Кэтрин перед платками и шалями заключалось в том, что если узел временами терялся или вываливался из коляски, то девушка всегда была на месте и сидела прочно и надежно. Впрочем, отец не находил в поведении дочери ничего неожиданного и не спешил объяснить узость ее интересов расстроенными чувствами; она не выказывала ни малейших признаков страданий, и за долгие месяцы заграничной жизни доктор ни разу не слышал, чтобы его дочь вздохнула. Он полагал, что она переписывается с Морисом Таунзендом, но держал свое мнение при себе: письма молодого человека ни разу не попались доктору на глаза, а корреспонденцию девушки всегда отправлял посыльный. Возлюбленный писал ей весьма регулярно, но свои эпистолы вкладывал в послания миссис Пенимен, так что, подавая Кэтрин пакет, надписанный рукой сестры, доктор каждый раз становился невольным пособником любви, которую осуждал. Кэтрин думала об этом; еще полгода назад она сочла бы своим долгом предупредить отца, но сейчас полагала, что делать это не обязана. Сердце девушки хранило след раны, нанесенной отцом, когда она заговорила с ним, как ей подсказывала совесть; теперь она уже не станет так говорить с ним, хотя и постарается как можно меньше огорчать его. Письма возлюбленного она читала тайком.

Однажды на исходе лета путешественники очутились в пустынной альпийской долине. Они долго поднимались на перевал — шли пешком и намного обогнали свой экипаж. Доктор заметил тропу в боковой лощине, которая, по его верному расчету, могла намного сократить подъем. Они пустились этой извилистой тропой и в конце концов сбились с пути; лощина оказалась густо заросшей и усеянной камнями; прогулка превратилась в трудный переход. Впрочем, оба они были отважными ходоками, и приключение не раздосадовало их. Время от времени они останавливались, чтобы Кэтрин могла отдохнуть. Она присаживалась на какой-нибудь валун, глядела на суровые скалы, на закатное небо. День клонился к вечеру; дело было в конце августа, подступала ночная тьма, и уже стало прохладно — они достигли значительной высоты. Западная часть небосклона полыхала холодным красным заревом, придававшим склонам лощины еще более дикий и сумрачный вид. В одну из таких передышек отец оставил Кэтрин и, отойдя, поднялся повыше, чтобы оглядеться. Кэтрин потеряла его из виду; она одиноко сидела в тишине, нарушаемой лишь журчанием горного ручья где-то неподалеку. Кэтрин думала о Морисе Таунзенде — из этой пустынной, безлюдной лощины он казался бесконечно далеким. Отца долго не было; она забеспокоилась. Наконец он появился и стал приближаться к ней в прозрачных сумерках; Кэтрин поднялась, собираясь снова пуститься в путь. Однако отец не показал жестом, куда идти, а направился прямо к Кэтрин, словно хотел ей что-то сказать; он подошел вплотную и устремил на нее взгляд, в котором еще горели отблески снежных вершин. И вдруг, не повышая голоса, задал неожиданный вопрос:

— Ты отказалась от него?

Да, вопрос был неожиданный; и все же Кэтрин, в сущности, была к нему готова.

— Нет, отец! — ответила она.

Некоторое время доктор молча смотрел на нее.

— Он к тебе пишет?

— Да… дважды в месяц.

Доктор поглядел по сторонам, покрутил тростью. Затем так же негромко сказал:

— Я очень недоволен.

Кэтрин не понимала его намерений; может быть, отец хотел испугать ее? Место было подходящее: в этом диком и сумрачном логе, полном вечерней полутьмы, Кэтрин остро ощущала свое одиночество. Бросив взгляд кругом, она похолодела; ужас объял ее душу. Она не нашла, что ответить, и смущенно прошептала:

— Прости меня.

— Ты испытываешь мое терпение, — продолжал доктор, — а я, если хочешь знать, человек недобрый. Со стороны можно подумать, что я бесстрастен; но на самом деле душа моя кипит. И уверяло тебя, я умею быть жестоким.

Кэтрин не понимала, для чего отец говорит ей все это. Или он что-то задумал и специально завел ее сюда? Что же он мог задумать? Решил запугать ее? Заставить отречься от Мориса, воспользовавшись ее страхом? Запугать… чем? Природа здесь унылая и некрасивая, но что может ей сделать природа? Сам доктор находился в опасном состоянии крайнего возбуждения, соединенного с внешним спокойствием, но Кэтрин едва ли заподозрила, что он задумал сомкнуть руки — чистые, красивые, гибкие руки опытного врача — на ее горле. Тем не менее она слегка попятилась.

— Я знаю, что ты умеешь быть каким захочешь, — сказала Кэтрин. В своем простодушии она действительно верила в это.

— Я очень недоволен, — повторил доктор, на этот раз резче.

— Что это на тебя нашло, отец?

— На меня вовсе не нашло. Эти шесть месяцев гнев постоянно переполнял меня. Здесь просто место подходящее, чтобы его излить. Здесь тихо, и мы одни.

— Да, тут тихо, — неуверенно повторила Кэтрин, оглядываясь кругом. — Не вернуться ли нам к экипажу?

— Попозже. Значит, все это время ты даже и не думала менять свои планы?

— Я бы переменила их, если б могла, отец. Но я не могу.

Доктор тоже огляделся кругом.

— Если бы тебя бросили в таком месте умирать с голоду — как бы это тебе понравилось?

— Зачем ты это говоришь? — вскричала девушка.

— Такова будет твоя судьба — именно так он тебя бросит.

Значит, отец не посягнет на нее; но он посягнул на Мориса. Холодная рука страха отпустила — сердце девушки снова забилось.

— Это неправда, отец! — вырвалось у нее. — Напрасно ты так говоришь это неправда, и ты не должен так говорить!

Он медленно покачал головой.

— Да, я говорю напрасно, потому что ты все равно мне не поверишь. Но это правда. Вернемся к экипажу.

Он зашагал прочь; Кэтрин последовала за ним. Доктор шел быстро, и Кэтрин отстала. Но время от времени он останавливался и, не оборачиваясь, ждал, чтобы она догнала его. Кэтрин едва поспевала, сердце ее колотилось от волнения: ведь она впервые в жизни гневно возразила отцу. Темнело очень быстро, и в конце концов она потеряла его из виду, но продолжала идти вперед, и скоро изгиб лощины вывел ее на дорогу; Кэтрин увидела ожидавший ее экипаж. Отец сурово молчал, сидя на своем месте, и она так же молча села подле него.