Шарлотта Бронте - Заклятие (сборник)

Гринвуд расхохотался и милостиво дозволил мне держаться поблизости. В тот вечер я подал ему шляпу, впопыхах сбив с ног Уильяма Реда, Генри Локка и Джона Милдмея (сына органного мастера). Позднее мне выпало неземное блаженство отнести в трактир забытый им индийский шейный платок. И впоследствии мне не раз удавалось снискать его благосклонность. В свой последний вечер в Говарде мистер Гринвуд сидел в «Черном быке» с Томом и Джоном Редом, дядей и отцом Билли. Опрокинув тринадцатый стакан разбавленного бренди, он сказал мне, что я могу сопровождать его в Витрополь. Не дожидаясь пылких проявлений моего восторга и благодарности, он встал из-за стола и велел мне укладывать вещи, ибо сам тотчас же отправляется на перекресток ловить десятичасовой дилижанс. Я немедленно бросился домой предупредить детей, переодеться в лучший сюртук, чистую рубашку и шейный платок и спустя час со скоростью, на которую способна четверка почтовых лошадей, летел по направлению к Фритауну, а следующим вечером лицезрел, как светило садится за Башней всех народов. Такова история моего отъезда в Витрополь, лорд Чарлз.

Вскоре после того как Уиггинс завершил свой удивительный рассказ, представляющий собой странную смесь безрассудства и предприимчивости, смехотворного раболепства и дерзости, мы вступили на оживленные улицы Заморны. Перед новым зданием биржи мы расстались. Он отправился искать дом Гринвуда, ибо сей ignis-fatuus[55] ныне обрел в столице временное пристанище, а я «свободный, как облачко на летней благодати небес» отправился бродить куда глаза глядят.

Около полудня я достиг великолепного подвесного моста, недавно воздвигнутого над Олимпианой. Здесь орда простонародья, спешащего достичь городской площади ближайшим путем, так сгустилась, что даже я, кому было не впервой работать локтями в толпе, едва мог сдвинуться с места. Чудом избегнув колес грохочущих экипажей, копыт взвившихся на дыбы лошадей и едва не затоптанный пешеходами, я взбежал по ступеням к одной из Высоких башен и вскарабкался на парапет, где и остался стоять, цел и невредим, словно младенец в колыбели. Отсюда взору представало вдохновляющее зрелище. Прямо передо мной вздымалась, кипела, бурлила неисчислимая толпа, растянувшаяся во всю ширь Стюартвиллского тракта до самой площади – места сбора. В волнах реки отражалось солнце и ясная синева небес, а ее быстротечные, словно наша краткая жизнь, воды бурлили, разделяя всеобщее ликование, но бесшумно, ибо все звуки заглушал рев толпы. С востока доносился колокольный звон, восторженные крики оглашали улицы столицы. Громадная фабричная труба, принадлежащая Эдварду Перси, гордо вздымалась над крутыми берегами, а дома и мастерские сгрудились вокруг, подобно пигмеям, стерегущим великана. Напротив, окружая ратушу, раскинулась городская площадь. Здания поскромнее казались алыми заплатками на фоне величественного строения. Музыканты уже заняли свои места, и временами их рулады прорывались сквозь рев беснующейся стихии. Вдали, в окружении воздушной гряды холмов, простиралась череда парков, полей и рощ, далее высились Сиденхемские горы, а, в довершение картины, над ними райским покровом раскинулись полуденные небеса. Покуда я созерцал сей величественный вид, на мосту показалась карета, сопровождаемая верховыми в алых с золотом ливреях. Внезапно карета как вкопанная встала предо мною, дверь распахнулась, и кто-то крикнул: «А ну-ка тащите его сюда!» Не успел я опомниться, как меня силком впихнули внутрь.

В карете сидели дама и двое джентльменов. Я с удивлением узнал в даме мою кузину Джулию. Ее сопровождали мистер Беббикомб Морли и генерал Торнтон. Я сразу понял, что последний сильно не в духе, о чем свидетельствовали нахмуренные брови и покрасневший лоб.

– Ах ты, паскудник, чего ради ты притащился в Заморну именно сейчас? – приветствовал меня генерал. – Поехать со мной он, вишь, не пожелал! Нет, этот остолоп остался в Гернингтоне, а сегодня не нашел ничего лучшего, чем явиться в столицу и торчать у всех на виду, словно юнга на рее! И так голова кругом, так еще ты тут как тут! Погоди у меня, вечером я с тобой разберусь!

– Полно вам, генерал, – вмешалась леди Сидни, – поручите юнца моему попечению, я за ним присмотрю. Чарлз, не хотите посидеть с дамами?

– Посмотрим, – с достоинством ответствовал я. – Джулия, какими судьбами? Кто пригласил вас в столицу?

– Леди Мария. Она была так любезна, так настойчива! Я немедленно заявила Сидни, что еду. Он, однако, воспротивился, но я решила настоять на своем и уйти по-французски. Как только Сидни вышел из дому, я кликнула горничную, велела закладывать мою колесницу и была такова! Ангрия ждала меня!

Тем временем мы оказались в центре бушующей стихии. Взмыленные кони внесли нас на площадь с одной стороны, в то время как с другой ее взяли штурмом лорд Каслрей, мистер Перси, лорд Арундел, полковник Хартфорд, лорд Дэнс и прочие. Оркестры грянули вдохновленный «Марсельезой» марш «Война ждет вас, герои!» Толпа от реки до пригородов Заморны разразилась овацией. Мы медленно продвигались к трибунам, и вот мы на месте. Торнтон и Морли присоединились к остальным джентльменам, а мы с леди Джулией поднялись на подмостки, возведенные для первых дам. Как величаво и размеренно заняла моя спутница свое место в самом центре подле Марии Перси, рядом с леди-наместницей и графиней Арундел!

Дамы сели. Я не мог отвести от них взгляда. Щеки Марии, писаной красавицы, возбужденно пылали – поистине незабываемое зрелище. Ослепительное алое платье оттеняло сияющую белизну шеи, черноту волос и очей. Остальные красовались в белом шелке, лишь алели плюмажи и шарфы. Дамы являли собой воплощенное очарование и грацию, и по странному стечению обстоятельств Эдит, Джулия, Харриет – все как одна – были брюнетками. Кстати, некоторые считают, что леди Арундел не спешит становиться истинной ангрийкой. Спешу развеять сие заблуждение. Леди Арундел не слишком многословна, но даже ее Фредерик не поклоняется восходящему светилу с большим пылом, чем она. Отдав благородному Арунделу свое сердце, она отдала его целиком, без остатка. Его «Бог стал ее Богом, его страна – ее страной»[56].

Откинув волосы с благородного лба, леди Арундел почти исступленно вглядывалась в бушующий людской океан вокруг трибуны, мрачную громаду ратуши позади, в знамена, красные, словно кровь: отливающие багрянцем на солнце, темно-алые в тени; и в тех, кто гордо стоял на трибуне, исполненные такого воодушевления и торжества, словно сей час решалась судьба нации. Затем ее взор обратился дальше: к залитому солнцем городу, полноводной реке, высоким строениям на ее берегах, к лугам, чей простор оживлялся одиноким деревом или пасущейся коровой.