Дженнифер Блейк - Южная страсть

— Вы спасли жизнь своему хозяину, когда он был ранен, и, по-моему, были вместе с ним в лагере для военнопленных?

— Если вы хотите сказать, что я не такой, как все, то вы ошибаетесь. Таких, как я, были тысячи. Если я спас Рэнсома, то он делал то же самое для меня десятки раз. Что же мне было делать, когда его ранили? Бросить? Я был его слугой со времен, когда он еще лежал в колыбели. Мы выросли вместе. Мы были, как Дон-Кихот и Санчо Панса, всегда в поисках подвигов, чем отчаяннее, тем лучше.

— Брэдли, — промолвил Рэнни тихо и печально, рукой он подбрасывал яйцо и ловил его с исключительной точностью, — ты слишком много говоришь.

Это прозвучало почти как угроза. Летти, правда, не знала, понял ли Брэдли это именно так или иначе.

Негр посмотрел на Рэнни и на яйцо, в его хмурых глазах появился отблеск признательности.

— Мне очень жаль, что из-за некоторых обстоятельств необходимость в моих услугах отпала, вместо этого мне пришлось стать слугой радикальных республиканцев.

Рэнни положил яйцо назад, в чашу, он посмотрел в глаза человеку, сидевшему через стол.

— Я все еще твои друг.

— Да. Все еще.

Брэдли Линкольн протянул руку. Рэнни сжал ее. Мама Тэсс, тихонько фыркнув, взяла обе чаши и повернулась к плите. Летти посмотрела на обоих мужчин и ощутила в горле комок.

В то же самое время у нее возникло тревожное чувство, что она чего-то не поняла. Она ощутила это не впервые. Между этими людьми существовали какие-то невидимые связи, и они понимали друг друга чем-то, чего она была лишена. Из-за этого Летти чувствовала себя посторонней. Конечно же, она и была посторонней, но постоянное напоминание об этом раздражало. Они и не думали напоминать ей об этом, а она их не винила. Просто это было реальностью, от которой нельзя отмахнуться. Она не знала, возможно ли, чтобы кто-нибудь, такой, как она, стал здесь своим.

В тот вечер танцы на веранде Сплендоры затеяли исключительно из-за набитой лимонами седельной сумки. Лимоны только что прибыли с пароходом из Нового Орлеана, их привез полковник Томас Уорд. Он приехал после ужина, с ним прибыли еще три офицера.

— Это нашествие, — шепнула Салли Энн.

Один из спутников полковника был из Нью-Йорка, второй — из штата Мэн, третий — из Теннеси. Они поднялись по ступеням, на лицах — настороженность и надежда, шляпы в руках, волосы тщательно причесаны.

— Да они же еще мальчишки, — сказала тетушка Эм, выбираясь из кресла-качалки, чтобы поприветствовать их.

То, что она сказала, было так и в то же время не так. Им не так много лет, но это закаленные ветераны. Они говорили тихо и часто улыбались, начиная понемногу расслабляться, но все же за этой тихой благообразностью скрывались уверенность и решимость.

Летти опасалась, что их встретят с высокомерием, может быть, недружелюбно. Она сразу же поняла, что боялась напрасно. Южное гостеприимство и прирожденная обходительность требовали учтивого приема, если не сказать, теплого. Молодые люди были приняты в доме как друзья полковника У орда. В дальнейшем они могли бы воспользоваться гостеприимством этого дома и самостоятельно. Все зависело от них.

Гости попытались ответить в той же тональности и преподнесли небольшие подарки, начав с лимонов. Лимоны принесли на веранду и не без труда извлекли из сумок — огромные желтые шары. Один из гостей вытащил бумажный кулек с сахаром, другой достал жестяную коробочку с марципаном, а третий принес скрипку в кожаном футляре. Лимоны и сахар были встречены восклицаниями, с должным пылом и выражением благодарности. Их сразу отправили с Лайонелом и Питером на кухню, сопроводив указанием приготовить лимонад. Скоро все попивали кислый напиток, мечтательно говорили о том, как хорошо бы было охладить его колотым льдом, как в былые времена, и слушали мелодичное и грустное звучание скрипки. Звуки музыки поднимались над верандой и уплывали в густеющие сумерки.

Следующий всадник, подъехавший к воротам, всегда был здесь желанным гостем. Джонни Риден выпрыгнул из седла и пошел по дорожке, извлекая из кармана губную гармонику. Увидев инструмент, Рэнни издал театральный стон. Стоявший рядом Лайонел повторил его, как эхо.

Лицо Джонни сияло коварной улыбкой.

— Я знал, что вы будете в восторге. Я сидел, на меня накатывалась меланхолия. И я спросил себя: кого бы из своих друзей я выбрал, чтобы разделить с ними мою печаль? Я ехал в эту сторону, и до меня донеслись звуки скрипки. Ответ пришел сам собой! Кое в чем нами все-таки руководит Всевышний.

— Не во многом, — произнес Рэнни.

— Ты пессимист, — сказал ему Джонни. Изображая обиду, он уселся на ступеньках, спиной ко всем, и поднес к губам гармонику.

Летти ожидала, что сейчас ударит по ушам. Вместо этого полилась чистая и точная мелодия, которая прекрасно гармонировала со звучанием скрипки, обогащая его. В плавных звуках были такие захватывающие сердце чувства и такое воодушевление, которых она и не ждала от этого смеющегося рыжеволосого молодого человека.

Джонни и офицер в синей форме из Теннесси сыграли им «Лорену», «Скалу веков», «Стариков дома» и «Качаясь в колыбели бездны». И когда все без исключения были готовы расплакаться от такого печального репертуара, они вдруг заиграли «О, Сюзанна!», да так здорово, что тетушка Эм начала притопывать ногой, а мотыльки вокруг принесенных из дома керосиновых ламп начали, казалось, кружиться в такт музыке.

В самый разгар этого веселья подъехал Мартин Идеи в легком экипаже. С ним приехала веселая девушка, Мари Вуазен, дочь ближайшего соседа. Ее сопровождали мать, мадам Вуазен, и подруга Анжелика Ла Кур. Они прогуливались и дышали вечерним воздухом, когда заметили свет и услышали музыку. Любопытство заставило их выяснить, в чем тут дело.

После соответствующих представлений были еще принесены стаканы и разлит лимонад. Марципан передавали по кругу. Возобновилась музыка, и вечеринка разгорелась с новой силой.

Мари Вуазен, темноволосая и веселая, флиртовала так же естественно, как дышала. Ей хотелось знать про всех и все. Ее быстрые вопросы сыпались один за другим, живые карие глаза искрились интересом. Мадам Вуазен удобно устроилась рядом с тетушкой Эм. Она пощипывала марципан и была снисходительна. Подруга Анжелика вела себя менее оживленно, но довольно легко вступала в разговор, когда Мари обращалась к ней.

Кто начал танцы, сказать трудно. Сначала все сидели, разговаривали, болтали ногами, иногда прихлопывая случайного комара, потом вдруг все оказались на ногах и уже сдвигали стулья и подставки со светильниками к стене. И никому это не показалось чем-то необычным. Все отнеслись к этому скорее как к естественной возможности, за которую следовало ухватиться.